«США используют Кавказ в своей игре» У Трампа есть особые планы на Армению и Азербайджан. Чем это угрожает России?

В минувшую пятницу, 8 августа, президент Азербайджана Ильхам Алиев и премьер-министр Армении Никол Пашинян подписали в Вашингтоне совместную декларацию о пути к миру при посредничестве президента США Дональда Трампа. Это произошло на фоне обострения отношений обеих стран с Россией: российско-азербайджанские связи осложнила череда конфликтов, а власти Армении обвинили Кремль во вмешательстве во внутреннее противостояние между правительством и Армянской апостольской церковью, пригрозив выходом из Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ). На этом фоне укрепляется российско-грузинское экономическое сотрудничество, несмотря на отсутствие дипломатических отношений между двумя странами. О том, какое значение российско-азербайджанский конфликт имеет для Южного Кавказа и какие факторы определяют отношения России с тремя странами региона, «Ленте.ру» рассказала кандидат политических наук, научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований (ЦКЕМИ) НИУ ВШЭ, заместитель директора Центра стратегических исследований Института мировой военной экономики и стратегии (ИМВЭС) НИУ ВШЭ, а также руководитель сектора кавказских исследований Института Китая и современной Азии РАН Евгения Горюшина.

«Лента.ру»: Какое место Южный Кавказ занимает в политике президента США Дональда Трампа? Почему ему важно посредничать в мирном процессе между Арменией и Азербайджаном?

Евгения Горюшина: Южный Кавказ пока не занимает приоритетного места в повестке Дональда Трампа. Но регион вызывает интерес среди его окружения — отдельных представителей Республиканской партии и лоббистов армянской и азербайджанской диаспор, которые активно действуют в Вашингтоне.

Трамп предпочитает прямые сделки, где интересы США выражены четко и прагматично. И в этой связи его участие в мирном процессе между Арменией и Азербайджаном возможно лишь при наличии выгодного для США сценария. Например, для сдерживания Ирана, расширения энергетических маршрутов в обход России или укрепления позиций на постсоветском пространстве.

Россия относится к подобной перспективе с тревогой. Любые американские инициативы на Южном Кавказе воспринимаются как попытка вытеснения России с традиционных для нее позиций влияния.

«План урегулирования» Трампа будет расценен в России как давление на региональные процессы. А это приведет к усилению конкуренции на дипломатическом уровне и срыву существующих форматов сотрудничества.

А как вы оцениваете встречу Ильхама Алиева и Никола Пашиняна в Вашингтоне?

Азербайджан закрепляет изменение статус-кво в регионе, получая эксклюзивный транспортный маршрут и существенно укрепляя отношения с США. По сути, он выводит их на новый уровень.

Он также получает шанс на отмену поправки 907 в законодательстве США и открывает путь к присоединению к Авраамовым соглашениям с Израилем, что расширяет его дипломатические и экономические горизонты.

Армения передает США контроль над важной коммуникацией в обмен на обещание мира и тем самым серьезно осложняет отношения с Ираном. При этом Ереван не получает разблокировки коммуникаций, которые сам считает критически важными.

Иран сталкивается с новой проблемой на северных рубежах. А под угрозу ставится его связь с Арменией и альтернативный маршрут выхода на Россию.

Совсем недавно произошло обострение отношений России и Азербайджана. Почему это случилось именно сейчас?

Конфликт стал результатом накопившихся противоречий, которые раньше удавалось сглаживать за счет прагматизма. Последние годы отношения строились на модели взаимовыгодного нейтралитета.

Азербайджан не присоединялся к антироссийским санкциям и активно торговал с Россией. При этом он последовательно развивал военно-политическое сотрудничество с Турцией и Израилем, укреплял связи с Европейским союзом (ЕС) в сфере энергетики и умело дистанцировался от интеграционных инициатив ОДКБ и Евразийского экономического союза (ЕАЭС).

Миротворческая миссия оказалась фактически выведенной из игры. Это стало первым тревожным сигналом, который указал на изменение баланса влияния и потребовал пересмотра внешнеполитического курса России на Южном Кавказе. Но этому направлению внимание уделялось по остаточному принципу.

В июне-июле обострение приобрело открытый характер. В Азербайджане стали звучать обвинения в адрес российских СМИ и информационных структур. Резонанс вызвали задержания лиц, якобы связанных со спецслужбами России.

В российских экспертных кругах в ответ на это растет критика азербайджанского курса, особенно в контексте сближения с Турцией и западными странами.

Наконец, отдельной точкой напряжения остается тема так называемого Зангезурского коридора. Россия и Иран настаивают на уважении к территориальной целостности Армении, тогда как Азербайджан и Турция призывают к открытию сухопутного маршрута без посредников.

Произошедшее — действительно поворотный момент в отношениях стран?

Это переход к новой фазе отношений. Но он вовсе не означает окончательного разрыва. На новом этапе сторонам лишь придется с большим вниманием относиться к стратегическим интересам друг друга. А они все чаще расходятся.

Сегодня работа с Кавказом требует еще больше хитрости и мудрости, особенно там, где ранее применялась только сила.

А как российско-азербайджанские противоречия влияют на отношения с Арменией? Россия теряет влияние в этих двух странах?

Это влияние неоднозначное. Формальное ухудшение диалога с Азербайджаном могло бы создать условия для сближения России и Армении, но подобный инерционный механизм больше не работает на Южном Кавказе.

Армения усиливает сотрудничество с Францией, Ираном и Индией, делает ставку на двусторонние оборонные соглашения и активно налаживает отношения с Европейским союзом.

При этом на протяжении двух столетий Россия воспринималась в Армении как надежный партнер и защитник. Российская империя сыграла ключевую роль в формировании армянской государственности в XIX веке, обеспечив армянскому населению безопасность в Османской и Персидской империях. Советский период лишь укрепил связи между двумя народами.

Однако события последних лет породили у армянского общества ощущение утраты поддержки. И теперь влияние России серьезно снижается и в Армении, и в Азербайджане.

Как на отношения с Россией влияет внутренний кризис в Армении, конфликт премьер-министра Никола Пашиняна с церковью?

Это гораздо более широкий кризис идентичности. В нем пересекаются вопросы власти, традиции, внешнеполитической ориентации и доверия к институтам. Армянская апостольская церковь, традиционно отождествляемая с государственностью и исторической памятью, выступает против разрыва с Россией, считая ее культурным и цивилизационным союзником.

Публичные разногласия с Пашиняном, обвиняющим церковь в консерватизме и вмешательстве в политику, усилили поляризацию внутри страны. Противостояние перешло в фазу взаимных обвинений, что в российском экспертном сообществе воспринимается как проявление отчуждения.

А каково сейчас содержание российско-грузинских отношений?

Они развиваются по парадоксальной модели: несмотря на отсутствие дипломатических связей с 2008 года, на уровне экономики, туризма и повседневных контактов наблюдается стабильное углубление взаимодействия.

В прошлом году товарооборот между двумя странами составил 2,5 миллиарда долларов и продолжает расти. Несмотря на снижение объемов денежных переводов, Россия и по этому показателю осталась на третьем месте.

После восстановления прямого авиасообщения в мае 2023 года турпоток из России резко вырос. Уже в том году страну посетили более миллиона российских граждан.

А насколько в связи с этим можно говорить о восстановлении дипломатических отношений?

Несмотря на интенсивные гуманитарные и экономические связи, перспективы восстановления официальных дипломатических отношений крайне неопределенные.

Главное препятствие — статус Абхазии и Южной Осетии, регионов, признанных Россией в 2008 году независимыми государствами. Грузия продолжает считать их своей временно оккупированной территорией. Для грузинских властей это красная линия, пересечение которой может вызвать не только внутреннюю нестабильность, но и серьезную критику со стороны западных партнеров.

Однако на этом фоне усиливается геополитическая переориентация Грузии. В октябре прошлого года правящая партия «Грузинская мечта» вновь одержала победу на парламентских выборах, а в декабре президентом стал поддерживаемый ею Михаил Кавелашвили. В этом году власти закрыли информационный центр НАТО и Европейского союза в Тбилиси, а переговоры о вступлении в ЕС были фактически заморожены до 2028 года.

Какую роль на Южном Кавказе играет Турция?

Турция становится одним из ключевых акторов на Южном Кавказе, играя все более многоплановую роль — от военной до инфраструктурной и культурной. После второй карабахской войны 2020 года турецкая сторона укрепила стратегический союз с Азербайджаном, что стало поворотным моментом в региональной расстановке сил.

Интересы Турции в регионе строятся на трех главных опорах. Это союз с Азербайджаном, реализация проекта Зангезурского коридора и усиление геополитического присутствия на постсоветском пространстве. Турция продвигает концепцию «тюркского мира» и рассматривает Южный Кавказ как ворота в Центральную Азию.

При этом Турция хочет пересмотреть старые региональные договоренности в свою пользу, особенно в транспортной и энергетической сферах.

А насколько интересы Турции противоречат российским?

Они во многом противоположны. Россия традиционно выступает за сохранение статус-кво, тогда как Турция поддерживает изменения, выгодные ей и союзному Азербайджану. Вопрос Зангезурского коридора демонстрирует это расхождение особенно ярко.

Дополнительным источником напряжения стало участие Турции в украинском конфликте: страна поставляет Украине вооружение, включая ударные беспилотники (Bayraktar TB2, которые сыграли заметную роль на первом этапе конфликта), и развивает военно-промышленное сотрудничество. В то же время она пытается сохранять имидж посредника в переговорах между Россией и Украиной, участвуя в зерновых инициативах и дипломатических форматах.

Такая двойственная роль позволяет Турции искусно маневрировать и получать экономические и политические дивиденды. Но это усиливает недоверие со стороны России, особенно в контексте роста ее влияния на Южном Кавказе.

Каково влияние на Южный Кавказ Европейского союза?

Это влияние в последние годы заметно усилилось.

При этом подход ЕС к странам Южного Кавказа различен.

Армения в условиях охлаждения отношений с Россией все активнее поворачивается в сторону ЕС. Европейский союз начинает восприниматься в стране как источник стабильности и гарантий в сфере безопасности, особенно после разочарования в механизмах ОДКБ. И с 2023 года ЕС расширил военно-политический диалог с Арменией. ЕС продвигает идеи оборонного партнерства, делает ставку на реформы, борьбу с коррупцией и поддержку прав человека. В результате Армения — одна из немногих стран ЕАЭС, где интерес к сближению с ЕС продолжает расти, несмотря на отсутствие перспективы членства.

Азербайджан, напротив, остается самым прагматичным партнером ЕС в регионе, делающим упор на энергетическое сотрудничество. С 2022 года страна стала ключевым поставщиком газа в европейские страны вместо российских ресурсов. При этом политический диалог с ЕС ограничен. Азербайджан не стремится к глубоким политическим соглашениям и критично относится к европейским инициативам в сфере прав человека и демократии. Европейский союз же предпочитает не обострять отношения, концентрируясь на энергобезопасности и инфраструктурных проектах (в том числе на «Срединном коридоре»).

А как сейчас вы оцениваете будущее отношений Грузии и ЕС?

Грузия — единственная страна региона, получившая еще в 2023 году статус кандидата на вступление в ЕС. Это делает ее приоритетным партнером, однако сейчас их отношения переживают кризис. ЕС выступает с жесткой критикой грузинских законов об «иностранных агентах» и ограничении свобод. Власти страны обвиняются в отходе от европейских стандартов, усилении давления на оппозицию и сближении с Россией.

Кроме того, ЕС продолжает поддерживать грузинское гражданское общество в надежде использовать старый верный метод — изменить ситуацию через массовые уличные процессы. Но этот способ, по-видимому, больше не работает. В результате будущее отношений Грузии и ЕС неопределенно.

Однако стратегический интерес ЕС к Грузии как транзитной территории и модели интеграции для всего региона все-таки сохраняется. Наконец, участие премьер-министра Ираклия Кобахидзе в саммите ЕС в Тиране в мае может свидетельствовать о попытке сохранить канал диалога.

Как в странах Южного Кавказа меняется отношение к советскому прошлому? Насколько оно мешает контактам с Россией?

Отношение к советскому прошлому в странах Южного Кавказа неоднозначно. На него влияет политический контекст и современные отношения с Россией.

В Армении советская эпоха воспринимается двойственно. Она ассоциируется с экономической стабильностью, развитием науки и культуры, а также безопасностью в рамках СССР. Но при этом вспоминают репрессии, подавление национального движения и катастрофическое Спитакское землетрясение 1988 года, на которое советские власти отреагировали медленно.

В Азербайджане советский период оценивается скорее негативно — как время подавления национальной идентичности, репрессий (например, против азербайджанских элит в 1930-е годы) и упущенных возможностей (нефтяные ресурсы республики использовались в общесоюзных интересах). При этом сохраняется ностальгия по стабильности.

Наиболее негативное отношение к советскому периоду в Грузии. Там СССР ассоциируется с оккупацией 1921 года, репрессиями, подавлением национальных движений (особенно трагедия 9 апреля 1989 года) и потерей территорий (Абхазия и Южная Осетия). Впрочем, и здесь есть ностальгия среди старшего поколения.

А насколько в принципе актуален для грузин конфликт в интерпретации советского прошлого?

В Грузии историческая память о советской эпохе существует в двух параллельных реальностях.

В центре Тбилиси, в стенах Грузинского национального музея, находится Музей советской оккупации. В его экспозиции СССР показан как репрессивная машина, уничтожившая грузинскую государственность. Но всего в 80 километрах от него, в Гори, по-прежнему работает Музей Иосифа Сталина, где «вождь народов» предстает как великий исторический деятель.

Память о геноциде армян продолжает играть ведущую роль в армянской национальной памяти?

Это главный исторический нарратив, определяющий внешнюю политику Армении. Он усиливает конфронтацию с Турцией и Азербайджаном, формирует зависимость от диаспоры и союзников (Россия и Запад) и, наконец, ограничивает возможности для компромиссов в регионе.

Однако в последние годы Пашинян отошел от жесткой привязки внешней политики к теме геноцида. Он предлагал сосредоточиться на «сегодняшних вызовах», говорил о необходимости «прагматичной дипломатии» и отказался считать геноцид единственным фактором в отношениях с Турцией.

Если Армения все же попытается смягчить позицию (например, ради открытия границ с Турцией), это вызовет жесткую реакцию диаспоры и националистов. Пока же тема геноцида остается неприкосновенной частью государственной идеологии.

А в чем особенности политики памяти Азербайджана?

Азербайджанская политика памяти строится на четких идеологических основах, но внутри общества существуют скрытые противоречия в оценках прошлого.

Главным стержнем исторического нарратива стал антиармянский дискурс, сосредоточенный вокруг карабахского конфликта. Власти последовательно акцентируют тему «оккупации 1990-х годов» и «восстановления территориальной целостности» в 2020-2023 годах. Особое место занимает память о Ходжалинской резне 1992 года, ставшей символом «армянских преступлений» в официальном нарративе. При этом в Азербайджане категорически отрицают факт геноцида армян, настаивая на трактовке событий 1915 года как взаимных столкновений.

Особое внимание уделяется также древней и средневековой истории, где делается акцент на тюркское наследие. Албанская теория используется для обоснования «исконности» азербайджанского присутствия в регионе, тогда как культ поэта Низами Гянджеви, писавшего на персидском, служит примером «национализации» исторических фигур. А период Атабеков XII века в истории Азербайджана используется в качестве доказательства существования ранних тюркских государств до прихода России.