«Последняя вспышка насилия» 25 лет назад начался первый европейский конфликт XXI века. Как война в Македонии изменила Балканы?

25 лет назад, в начале 2001 года, в Македонии началась война — последний вооруженный конфликт из серии югославских войн и первая война XXI века в Европе. Она показала, как локальный этнополитический кризис всего за несколько месяцев может стать проблемой мировой политики, а его исход — зависеть от внешних игроков. Почему конфликт в Македонии едва не превратился во «второе Косово», как Запад навязал условия мира и почему Россия тогда осталась в стороне, «Ленте.ру» рассказала кандидат политических наук, научный сотрудник ИМЭМО РАН, доцент МГИМО МИД России Татьяна Попадьева.

«Лента.ру»: Чему нас учит война в Македонии 2001 года?

Татьяна Попадьева: Македонский кризис 2001 года закрепил мировой тренд глобализации локальных конфликтов. Те события показали, что этнополитические столкновения больше не воспринимаются как внутреннее дело государств.

После распада Югославии Европейский союз (ЕС) и НАТО стали рассматривать Балканы как источник нестабильности и угрозу собственной безопасности. Отсюда — масштабное присутствие внешних игроков в Македонии после 2001 года и в других бывших югославских республиках, где они взяли на себя роль кризис-менеджеров.

Этот конфликт наглядно продемонстрировал, насколько уязвимыми остаются постсоциалистические государства, когда внешнее вмешательство закрепляет этнополитические расколы и мешает формированию устойчивых институтов власти.

Почему именно этот конфликт стал последним из серии югославских войн?

К началу 2000-х годов регион оказался на пределе выносливости — социальной, демографической и психологической.

В самой Македонии не сложилось массовой поддержки эскалации: ни македонское большинство, ни албанское меньшинство не были готовы к полноценной гражданской войне. Это принципиально отличает ситуацию от начала 1990-х годов, когда националистическая мобилизация и иллюзия быстрых побед подпитывали готовность к насилию.

Как влияли на кризис внешние игроки, прежде всего западные державы?

К моменту македонского кризиса Запад уже утвердился в регионе как доминирующий арбитр.

Опыт Боснии и Косово показал: эскалация конфликта неминуемо ведет к международному вмешательству. В Македонии это выразилось в быстром посредничестве ЕС и НАТО и навязывании Охридского рамочного соглашения, которое закрепило компромисс.

Не только из-за усталости общества от насилия, но и потому, что регион уже был встроен в систему внешнего контроля, где полномасштабные войны стали недопустимыми.

Насколько реальным был сценарий «второго Косово»?

Такой риск действительно существовал, особенно на пике боевых действий в северо-западных районах, граничащих с Косово.

Географическая близость, этническая структура населения и трансграничные вооруженные сети создавали условия для эскалации и интернационализации конфликта.

Охридское соглашение стало своего рода «предохранителем», не допустив повторения косовского сценария.

Но почему западные страны и НАТО были против поставок оружия Вооруженным силам Македонии? Помощь оказывали только Греция, Болгария и Украина...

Западные страны выступали против военной помощи Македонии не по религиозным, а по политическим причинам.

Помощь со стороны Греции, Болгарии и Украины объяснялась региональными интересами. Греция стремилась стабилизировать соседа и сдержать нестабильность, Болгария — укрепить свои позиции в регионе на фоне исторических и культурных связей с Македонией.

Решающим фактором был не вопрос религии, а расчет интересов.

Насколько важной была военная помощь со стороны Украины?

Украинские поставки сыграли заметную, но не решающую роль. Речь шла о вертолетах Ми-24 и Ми-8, стрелковом оружии и боеприпасах. Эта помощь повысила мобильность и огневые возможности македонских военных и позволила им активнее действовать против албанских вооруженных формирований. И показала, что у них есть внешняя поддержка.

Однако в военном смысле она не изменила баланс сил. Исход конфликта определили не поставки оружия, а давление и посредничество ЕС и США.

Почему Запад пытался отговорить Украину от этих поставок?

Военная помощь противоречила стратегии деэскалации. Запад опасался, что поставки оружия могут расширить боевые действия и сорвать переговоры. Внешняя военная поддержка правительственных сил рассматривалась как фактор, способный усложнить роль Запада в качестве «нейтрального посредника» и подорвать доверие албанской стороны к международному формату урегулирования.

Кроме того, Украина в тот момент активно выстраивала отношения с НАТО и ЕС.

После войны в Косово 1999 года, в Европейском союзе и США сохранялась повышенная чувствительность к любым шагам, которые могли выглядеть как милитаризация региона.

Поэтому давление на Украину имело цель сохранить единый дипломатический курс Запада и не допустить появления альтернативных центров военного влияния в зоне конфликта.

По этой же причине НАТО не повторило «косовский сценарий» 1999 года?

Да, США и их союзники извлекли уроки из конфликта в Косово: силовая интервенция дала быстрый эффект, но оставила долгосрочные проблемы государственности и примирения. А это — новые вызовы для безопасности региона.

В Македонии ставка была сделана на превентивную дипломатию и институциональное урегулирование — прежде всего через Охридское соглашение.

Кроме того, македонские лидеры — Борис Трайковский и Любчо Георгиевский — воспринимались Западом как более лояльные и открытые партнеры, в отличие от Слободана Милошевича. Неслучайно уже в 2008 году Македония признала независимость Косово ради укрепления отношений с США и интеграции в НАТО и ЕС.

Поэтому у западных стран не было потребности повторять силовой вариант урегулирования конфликта.

Стороны могли договориться без внешнего давления?

Без вмешательства извне такое урегулирование выглядело малореалистичным. К 2001 году конфликт был частью общего балканского кризиса и сопровождался радикализацией и взаимным недоверием.

Именно ЕС и США задали рамку компромисса, предложили модель компромисса и выступили его гарантами.

Но почему Россия фактически не вмешалась в конфликт?

Россия заняла сдержанную позицию, и это было логично.

В отличие от Сербии, Македония не входила в «ближний эмоциональный круг» российской дипломатии, у нее не было таких тесных исторических и символических связей с Россией. Конфликт не воспринимался как угроза региональному балансу или повторение натовского сценария 1999 года.

Поэтому Россия ограничилась дипломатической поддержкой мирного урегулирования и не стала вступать в конфронтацию с НАТО, признав македонский вопрос второстепенным.

Как сейчас конфликт воспринимается внутри страны разными этно-религиозными группами — христианами македонцами и мусульманами албанцами?

Для этнических македонцев конфликт 2001 года по-прежнему остается травматичным опытом. Он поставил под сомнение устойчивость государства и справедливость уступок, сделанных под внешним давлением.

В общественном сознании эти события часто трактуются как навязанный извне кризис, в ходе которого центральная власть была вынуждена пойти на конституционные изменения, ослабившие позиции титульной нации.

Для албанской общины, напротив, конфликт 2001 года воспринимается как легитимная борьба за равноправие и политическое признание, кульминацией которой стало Охридское соглашение.

Одна — как о почти гражданской войне, подорвавшей суверенитет, другая — как о шаге к институциональной инклюзии и расширению прав меньшинства.

Как македонцы и албанцы живут после войны в одном государстве?

Постконфликтное развитие не привело к формированию подлинно общей гражданской идентичности. Напротив, институциональные решения, закрепленные Охридским соглашением, усилили этнополитическую сегментацию.

Расширение прав албанской общины сопровождалось ростом автономности в сферах образования, местного самоуправления и языковой политики.

В повседневной жизни это выразилось в формировании «параллельных обществ», где македонцы и албанцы все чаще взаимодействуют в рамках собственных социальных и культурных пространств.

Почему Охридское соглашение считают более выгодным для албанцев?

Охридское соглашение остановило войну, но значительная часть македонцев воспринимает его как неравный компромисс. Документ был ориентирован прежде всего на требования албанской общины: язык, представительство во власти, децентрализацию и этнические квоты.

Формально это демократизировало систему, но одновременно закрепило этнические границы внутри государства.

Как это отразилось на македонцах?

«Охрид» не предложил сопоставимых компенсаций для македонской общины, чья спорная идентичность и без того находилась под внешним давлением Греции, Болгарии, Сербии и Албании.

Это усилило ощущение разобщенности и закрепило представление о соглашении как более выгодном для албанцев.

Риск сепаратизма в Северной Македонии еще остается?

В открытой форме сепаратистская повестка сейчас не доминирует, но структурные предпосылки для нее полностью не устранены.

Компактное проживание албанского населения на северо-западе страны, дистанция от центральной власти и символическая автономия отдельных муниципалитетов поддерживают скрытый потенциал распада.

Политические лидеры албанской общины делают ставку не на выход из состава государства, а на постепенное расширение прав и перераспределение полномочий.

Как НАТО и евроинтеграция Северной Македонии повлияли на общественный раскол?

Членство в НАТО и перспектива вступления в ЕС рассматривались как внешняя «страховка» от новых конфликтов и инструмент стабилизации полиэтнической демократии.

Для албанской общины этот курс имел преимущественно позитивное символическое значение: он подтверждал необратимость охридских реформ и закреплял их институциональные итоги.

Для этнических македонцев ситуация была более противоречивой. С одной стороны, НАТО и ЕС ассоциировались с безопасностью и модернизацией. С другой — евроинтеграция сопровождалась болезненными уступками в вопросах идентичности: Преспанским соглашением с Грецией, давлением Болгарии по языку и истории. Это усиливало ощущение внешнего диктата и угрозы культурному самосознанию.

В итоге евроатлантический курс не снял поляризацию, а лишь перевел ее в символическую плоскость.

Как война в целом повлияла на идентичность македонцев?

Война 2001 года стала переломным моментом для македонской идентичности. Она разрушила представление о стране как о национальном государстве и закрепила переход к формально полиэтнической модели.

Однако вместо общего гражданского единства усилилось деление по этническому признаку: доступ к власти, ресурсам и возможностям все больше стал зависеть от принадлежности к общине. Это совпало с внешним давлением — спорами с соседями о названии страны, языке и истории — и с внутренним македонско-албанским конфликтом. В результате идентичность македонцев все чаще формируется в оборонительном ключе: через чувство уязвимости, потери символов и вынужденных уступок.

Война также закрепила разрыв в коллективной памяти: разные оценки событий 2001 года, параллельные исторические нарративы, споры вокруг македонских памятников и символов.

Общая гражданская идентичность остается слабой, а этническая принадлежность — главным фактором политической и социальной жизни.

Как сегодня власти Северной Македонии говорят о войне 2001 года?

Ссылки на события 2001 года в публичной риторике звучат заметно реже, чем в первые годы после конфликта.

При этом сам конфликт и Охридское соглашение остаются важными точками политической памяти. Для македонских политиков 2001 год — это прежде всего испытание государственности. Для албанской общины — этап борьбы за равные права и признание.

В целом официальный дискурс ориентирован на будущее и интеграцию в ЕС и НАТО, а не на постоянное возвращение к травматическому прошлому, чтобы не усиливать этническую напряженность.