24 марта исполняется 135 лет со дня рождения физика Сергея Вавилова, чья работа принесла Нобелевскую премию троим советским ученым. Брат репрессированного генетика, в год Победы он возглавил Академию наук СССР, а его институт дал стране семь Нобелевских лауреатов. Внешне — удобный конформист сталинской системы. На деле — человек, который выжил в годы террора, никого не предав, после войны спасал советскую науку и тайно раздавал свою зарплату семьям репрессированных коллег. Об этом — в материале «Ленты.ру».
Летом 1943 года физик Сергей Вавилов был в эвакуации в Йошкар-Оле. Вести о победах Красной армии он встретил восторженно. В дневнике пишет о неизбежном крахе нацистской Германии:
Пока страна ковала победу в Великой Отечественной войне, личный мир Сергея Вавилова шел под откос. Началось все в довоенном еще 1940-м, когда умерла мать.
В июле 1943-го до него дошла весть, что его старший брат, великий генетик Николай Вавилов, умер в саратовской тюрьме. Николай собрал крупнейший в мире банк семян, чтобы спасти человечество от голода, а 26 января 1943 года сам скончался от крайнего истощения (по некоторым данным — от пеллагры). Тело его бросили в общую могилу.
Почти в то же время власть присудила Сергею Вавилову Сталинскую премию за достижения в области физической оптики. Его наработки очень пригодились в войне, а значит — это его личный вклад в коренной перелом, тем более что возглавляемый им с 1932-го Оптический институт быстро переориентировался с науки на оборону.
Он не раз писал о своем раздвоении. С одной стороны, сталинская система побеждала самое страшное зло на земле — Гитлера. С другой — она погубила его брата. А сам он брату ничем помочь не смог. Известно, что в год ареста Николая Сергей написал письмо Сталину с просьбой о помиловании брата. Написал, но так и не отправил.
Давило чувство собственного бессилия на фоне духа времени, когда слабость равна предательству. Брат официально — враг народа, а Сергей — влиятельнейший ученый, лауреат Сталинских премий. Скоро он будет праздновать вместе со всеми Победу. А брат, который привел его в науку, выброшен из истории за ненадобностью.
Получив премию, Вавилов оставит в дневнике пронзительную, жуткую в своей двусмысленности запись:
1920-е. Молодая советская власть, несмотря на нищету и послевоенную разруху, не скупится на дотации лабораториям и институтам. Большевикам нужны оружие и еда. Они понимают, что выживание режима напрямую зависит от науки, которая и накормит, и оборонит.
Братья Вавиловы никак не участвовали в революции. Опыт Первой русской революции 1905 года их ужаснул и отвратил от насилия. Но они прекрасно понимали, что зеленый свет науке даст именно советская власть, поэтому оба ее приняли.
Их личный бунт прошел по линии домашнего очага. Отец семейства Иван Вавилов был успешным предпринимателем. Он мечтал, чтобы дети пошли по его стопам и стали коммерсантами, отдал их в Коммерческое училище, от которого воротило и старшего Николая, и младшего Сергея.
Удивительно, но все дети Ивана Вавилова мечтали связать свою жизнь с наукой. Старшая дочь Александра стала врачом-бактериологом. Младшая Лидия — микробиологом. Николай — выдающийся ботаник-селекционер, генетик. Сергей — знаменитым физиком. Для Сергея старший брат был бо́льшим авторитетом, чем отец. Поначалу он хотел стать биологом, по примеру брата, но потом нацелился на физику. Как бы то ни было, окончив Коммерческое училище, отдав дань уважения отцу, братья Вавиловы навсегда порвали с ненавистной обоим коммерцией.
Благо в мировой науке тогда творилась своя революция — причем и в физике, и в биологии. В СССР создается мощная инфраструктура, а ученые пока пользуются относительной свободой. Особенно это касается свободы передвижения. К примеру, физик Петр Капица аж до 1934 года работал в Кембридже под началом Резерфорда.
Братья Вавиловы ездят по миру, обмениваясь знаниями с мировыми светилами. Сергей едет в Берлин, погружается в новую физику и всерьез увлекается квантовой теорией, оптикой, люминесценцией.
Николай погружается в генетику с целью вывести сорта пшеницы, которые навсегда сделают голод пережитком прошлого. Он сотрудничает с мировыми учеными вроде Мёллера, привозит их в СССР, в свою лабораторию.
Братьев объединяло еще и то, что оба были фанатиками науки, на политику им было плевать. Однако это не гарантировало, что политика не заинтересуется ими. Большевики делали ставку на науку, и это значило не только солидные дотации, но и то, что наука станет политизированной. Так и вышло, что два брата, влюбленные в науку, стали жертвами политических интриг.
1930-е — время «построения социализма в отдельно взятой стране». В дипломатии избирается прагматичная линия, все идет к сворачиванию Коминтерна. Страна готовится к большой войне. Это отражается во всех сферах жизни советских людей — от искусства до быта.
Наука тоже запирается в осажденной крепости. Ученые, наравне с рабочими и инженерами, должны работать на результат и на идею. Дух интернационализма выветривается. Власть отзывает исследователей из-за рубежа, загранкомандировки сворачиваются. К концу десятилетия каждый ученый с обширными международными связями автоматически становится человеком подозрительным.
В этом смысле Николай Вавилов — идеальная мишень. Он обязался вывести сорта пшеницы, которые обеспечат хлебом весь советский народ. Для этого он путешествовал по миру. Изучал в Индии финиковые пальмы и дикие арбузы, нашел прарожь в Месопотамии, прошел по пути Александра Македонского, собрал коллекцию лекарственных растений. Он участвовал в десятках экспедиций, посетил 50 государств и две подмандатные территории (Палестину и Трансиорданию). У некоторых складывалось впечатление, что пока страна в поте лица строит социализм, этот ученый катается да прохлаждается за государственный счет.
По злой иронии, именно Николай Вавилов дал путевку в жизнь молодому полуграмотному крестьянину Трофиму Лысенко. В конце 1940-х этот «самородок» окончательно разгромит советскую генетику. К тому времени кости его наставника уже будут истлевать в безымянной саратовской могиле.
Молодая наука генетика рассчитана на десятилетия кропотливой работы, и сиюминутного результата здесь быть не может. Метод Лысенко по яровизации озимых оказывается действенным на тактическом отрезке. Власть, готовившаяся к войне, верила, что Лысенко способен накормить страну прямо сейчас, без долгих лабораторных ожиданий.
Со второй половины 1930-х кредит доверия власти к ученому Николаю Вавилову иссяк. Вторая мировая на носу, третья пятилетка в разгаре, а его генетика так и не дала внятного результата. В ноябре 1939-го на приеме в Кремле Сталин раздраженно бросил ему в лицо:
В августе 1940-го Николая арестовали.
Карьера Сергея Вавилова, в противоположность судьбе брата, шла в гору. Он зарекомендовал себя не только как разносторонний ученый и популяризатор науки (написал книгу о Ломоносове еще до того, как началась «борьба с низкопоклонством»), из него вышел отличный администратор и организатор науки. Во времена, когда индивидуализм выглядел подозрительным, он как раз и не высовывался. Если чем и выделялся, то вежливостью и порядочностью. Сделать хорошо человеку, который говорил про него гадости, в его словаре называлось «местью интеллигентного человека».
Он собирал вокруг себя коллективы талантливых ученых, совершенствовал лаборатории, возглавлял институты. Его интересы были связаны с вещами важными и перспективными — изучением законов оптики и люминесценции, стратосферы и атомного ядра.
Пусть даже атомное ядро еще не казалось власти чем-то принципиально важным. Была у Сергея Вавилова особенность, личная черта — умение делать свое дело и не подставлять других. Его часто называют компромиссной фигурой, потому что на своих должностях он устраивал всех. От него нельзя было услышать худого слова, и даже своих оппонентов он берег от хулы.
Когда это стало возможным, историки, изучив материалы НКВД по Сергею Вавилову, пришли к выводу, что он никогда ни на кого не писал доносов. Все его карьерные продвижения связаны лишь с его профессиональными качествами.
В таком случае противопоставлять его брату бессмысленно. Оба радели за одно и то же дело в разных областях науки. Но ведь и не причешешь все науки под одну гребенку.
Никто не знает точно, что произошло в августе 1940-го, когда Николая арестовали в Черновцах с образцами семян и фотоаппаратом. Осталось слишком много вопросов, которые не хочется обращать в тот или иной миф — советский или антисоветский.
В 1943-м Сергей знал, что он брата не предавал. Оставшиеся восемь лет, прожитые им, — история человека с колоссальной властью, но одинокого и сломанного изнутри. У него больше нет иллюзий. Его главная, выстраданная цель теперь звучит просто: не преумножать существующее зло.
Сергей Вавилов ломает привычную оптику, через которую обычно смотрят на сталинскую эпоху. В ней принято делить всех на палачей и мучеников. Есть святой от науки — Николай Вавилов, и есть его убийца — Трофим Лысенко. Эта схема проста и удобна.
Но Сергей в нее не укладывается. Внешне он не мученик. Облеченный властью президент Академии наук СССР. Человек с безупречной анкетой и репутацией. Позже, в годы оттепели, его будут брезгливо упрекать за этот успех — ему так и не простят того, что на этой вершине он умудрился выжить и не быть замешанным ни в одном политическом процессе.
Его часто считают конформистом. Советскую власть он принял по одной причине: она давала деньги на науку и что-то строила, а не разворовывала. В своих статьях он исправно называл Сталина «корифеем» — во внутренней системе координат ученых тех лет это был необходимый ритуал. Обязательная форма вежливости — как подпись «милостивый государь» на дореволюционном бланке, плата за возможность заниматься наукой и помогать другим.
Он никогда не играл в героя. Еще в детских дневниках Вавилов записал: «Я был ребенком, ребенком трусливым, одиноким». Это признание далеко не трусливого человека, тем более что в юности он прошел через Первую мировую. Не был трусом, но и не играл в героя — так будет вернее.
Вся его рафинированная жизнь прошла между завораживающей игрой оптики, таившей холодное свечение преломляющихся в жидкостях излучений, и казенным сукном президиумов. И в тиши домашнего кабинета, где он или работал, или запойно читал. Или в лесу, который он считал счастливейшим местом.
Настоящая драма разворачивалась исключительно внутри него, скрытая от современников глухим фасадом академической лояльности. Полный масштаб этой трагедии станет понятен только в XXI веке, когда опубликуют его дневники.
Но там, где современникам не хватало дневников, всегда оставалась статистика поступков. За все годы своей абсолютной власти на посту президента Академии наук Сергей Вавилов ни разу не использовал ее во зло.
Для Кремля Сергей Вавилов казался идеальным бесконфликтным кандидатом на пост президента Академии наук СССР. Ведь он гасил любые аппаратные дрязги и заставлял огромную неповоротливую машину работать как часы.
Сам он от этой должности отбивался до последнего, но в 1945-м появилась альтернативная кандидатура — Трофим Лысенко. Он недолюбливал Лысенко задолго до трагедии с Николаем. В его дневнике есть запись от марта 1940 года (Николай еще на свободе):
Критики любят упрекнуть Сергея Вавилова в том, что на официальных приемах он пожимал Лысенко руку. Кто-то оправдывает это дореволюционным воспитанием и светским этикетом. Но дело даже не в этом, а в том, что такие компромиссы позволяли ему защищать людей, сохранять фундамент науки и обеспечивать ей рост на десятилетия вперед. Этого задела хватило до 1980-х.
Пока Лысенко выжигал биологию, Сергей Вавилов выручал физику. Возглавляя Физический институт АН СССР (ФИАН) с момента его создания в 1934 году, он взвалил на себя чудовищный груз хозяйственных и номенклатурных проблем. Результат этой сделки с властью измеряется не рукопожатиями (тема сделки Фауста с Мефистофелем — частый мотив в его дневниках), а высшим мировым признанием. ФИАН дал миру семь Нобелевских лауреатов — единственный в советской стране.
Первую премию по физике в 1958 году, через семь лет после смерти Сергея Вавилова, получили Игорь Тамм, Илья Франк и Павел Черенков — за открытие, к которому напрямую был причастен Вавилов. Черенков был его аспирантом, и именно в вавиловской лаборатории был зафиксирован так называемый «эффект Вавилова — Черенкова».
Сергей Иванович Вавилов до этого триумфа не дожил. Но Басов, Прохоров, Сахаров, Гинзбург (получивший премию спустя полвека, в 2003-м) — все они работали в созданной им научной среде.
Имена нобелевских лауреатов, выросших под его покровительством, — вот он, настоящий отсроченный «эффект Вавилова». От его дел исходит, выражаясь метафорически, особое свечение, которое мало кто видит в пылу выяснений, кто палач, а кто — святой.
В кабинете президента Академии наук бесперебойно работала формула «побеждай зло добром». По воспоминаниям коллег — и об этом позже напишет даже диссидент Андрей Сахаров, — свою солидную номенклатурную зарплату Сергей Вавилов скрупулезно раскладывал по конвертам.
Эти конверты всегда лежали в ящике его стола. Он тайно раздавал деньги семьям репрессированных ученых, в том числе коллегам своего убитого брата.
Он брал под личную защиту таланты с «волчьими билетами» и политическими пятнами в биографиях. Академик Алексей Бонч-Бруевич вспоминал:
Внешне он был идеальным советским сановником. Внутренне — жил в персональном аду. В его дневниках есть 150 упоминаний о том, что он хочет умереть.
В дневниках Вавилов признавался, как невыносимо ему не хватает брата, с которым они с юности мечтали перевернуть науку. Николая он ставил в один ряд с Ньютоном, Гёте и Леонардо. А торжествующего Лысенко презирал, вынужденно скрывая это за глухим фасадом академической вежливости.
Наблюдая за тем, как советская наука обрастает приспособленцами, он фиксировал в тайных тетрадях дневников:
Он жил среди манекенов, играя роль одного из них.
Парадокс Сергея Вавилова в том, что в его глубоко личных, потаенных дневниках нет ни одной диссидентской мысли. Если бы их вскрыло МГБ, его могли бы при желании арестовать за мистицизм, упадничество или космополитизм. Его мировоззрение прошло через множество преломлений, что порой рождало экстравагантные формулировки вроде «получение автоматизированного Бога с урановыми бомбами».
За что угодно можно было бы придраться к его дневникам, но точно не за антисоветский заговор. Вавилов не был борцом с режимом. Он смотрел на советскую власть не через призму этики, а через законы эволюции. Он презирал карьеристов, оплакивал брата, но саму систему воспринимал как колоссальную организующую силу.
В дневнике он описывает общество через метафору электромагнитного поля:
Он не предал ни одного своего идеала, потому что его идеалом была не политика и не личная слава, а эволюция человечества. Ради того, чтобы советская физика выжила и совершила рывок, он отменил свое эго, о чем не раз писал в дневниках.
Исследователи отмечают, что он осознанно превратил себя в деталь гигантской машины под названием Академия наук СССР, и шире — СССР. Некоторые отмечают, что он как бы поглощал углекислый газ, выделяя кислород и не позволяя другим задохнуться от удушья. В каком-то смысле это история самопожертвования, о чем писали и его коллеги.
***
Вот последняя запись в дневнике Сергея Вавилова 21 января 1951 года:
Через четыре дня после этой записи его сердце остановилось.
По-своему он победил систему. Еще в переломном 1943-м Сергей Вавилов ясно осознал, что личное и государственное не пересекаются без жертв. Государство уничтожило его брата, наполнило кабинеты приспособленцами. Другой бы на его месте сломался, ушел во внутреннюю эмиграцию или сгорел в бессильной злобе.
Но Сергей Вавилов как никто другой понимал: только эта безжалостная государственная машина способна «повернуть все магнитики в одну сторону». И он пытался использовать эту силу во благо.
Отказавшись от своего эго, он постарался выжать максимум из ресурса, который ему достался. Он не стал мучеником в классическом смысле, но обеспечил будущее науки.
Будущее, которое пережило и его, и Сталина, и даже СССР. Он принял правила игры своего века, чтобы сделать науку великой.