«Жужжат прямо за окнами» В Донбассе ухудшилась гуманитарная ситуация из-за украинских дронов. Как под их ударами выживают люди?

В последние недели ситуация в Донбассе заметно изменилась. Украинские FPV-дроны стали бить глубже — теперь под удар попадают не только прифронтовые районы, но и города в 40-50 километрах от передовой. Гуманитарная ситуация за пределами Донецка при этом остается тяжелой. В первой части репортажа специального корреспондента «Ленты.ру» Михаила Кириллова и фотокорреспондента Марии Семеновой мы рассказывали, с какими проблемами столкнулись жители Селидова и Гольмовского — населенных пунктов, которые ежедневно подвергаются атакам. Сегодня наш рассказ о том, как изменилась ситуация в других районах Донбасса, с какими трудностями сталкиваются мирные жители и почему даже в этих условиях они продолжают ждать скорого мира.

«Все меняется слишком круто»

В мирной жизни мужчина средних лет, с широким обветренным лицом и позывным Лис занимался рекламой, теперь корректирует артиллерию под Димитровом (Мирноградом). В 2022 году он записался в Народную милицию добровольцем, но, как говорит сам, «идейный запал со временем угас, осталась только привычка. Привычка убивать врага».

Мы познакомились накануне, за день до выезда. Без долгих раздумий он согласился провести для меня экскурсию по Авдеевке и окрестностям: показать то, что сам видел, прежде чем отправиться дальше — на боевую работу.

— Поедем мимо позиций, за которые наши бодались почти два года, — говорит Лис, не отрывая взгляда от дороги. — Много здесь полегло. И наших, и укров…

— В самом городе безопасно?

— Относительно. Дроны в основном «пасут» трассу, в жилые кварталы залетают редко. Но в частном секторе до сих пор полно противопехотных мин. Мой знакомый подорвался на такой пару недель назад…

С начала марта 2024 года и до конца зимы трасса Донецк — Авдеевка считалась относительно спокойной. В разрушенный город заходили автобусы, ремонтники провели свет и воду, начали восстанавливать первые дома.

Теперь здесь снова опасно. Как и почти везде.

А обилие перекрестков на выезде из Донецка только увеличивает риск — дроны выжидают там, где даже самые отчаянные водители вынуждены сбрасывать скорость.

И все же, в отличие от Селидова или Гольмовского, людей это почти не останавливает. Поток гражданских машин здесь заметно плотнее. Из Донецка в Авдеевку можно доехать даже на такси. Правда, цену за такую поездку приходится умножать на четыре.

На высокой скорости проскакиваем опасные участки. За окнами мелькают покинутые укрепления: бетонные дзоты, артиллерийские капониры, минные поля и цепочки захламленных окопов. Здесь два года шли одни из самых тяжелых боев этой кампании.

— Почему атаки дронов участились в последние недели, — интересуюсь я.

— У ВСУ тактика резко поменялась, — говорит он спокойно, будто объясняет устройство кофеварки. — Системный скачок. Готовились, видно, не один месяц.

Из его слов следует: операторы с обеих сторон постоянно совершенствуют дроны. Чаще всего переходят на новые частоты, чтобы средства радиоэлектронной борьбы (РЭБ) не могли их глушить в полете.

Но производство установок РЭБ — процесс долгий и дорогой, а дроны адаптируются быстрее. И на этот раз украинская сторона подошла к этому системно: одномоментно перевела все FPV-подразделения на новые частоты.

Параллельно освоили и новую схему передачи сигнала. На высотные дроны самолетного типа устанавливают спутниковую систему Starlink — они ретранслируют сигнал на рой ударных беспилотников.

Запускают их либо диверсанты в глубоком тылу, либо к месту атаки доставляют тяжелые «дроны-матки». Так маленькие «птицы» работают там, где их раньше не ждали — далеко за линией фронта.

— Наши тоже работают по схожим схемам. У каждой стороны свои технические решения. Вечная гонка брони и снаряда, поясняет Лис.

— Сколько времени уйдет на адаптацию?

— Не знаю… Может, дни. А может, месяцы.

Через несколько дней примерно то же самое скажет мне ветеран одной из ЧВК и военный аналитик с позывным Филолог. По его словам, украинские оборонные компании меньше связаны жесткими рамками госзаказа — и потому быстрее адаптируются к ситуации на фронте.

— Противник конструктивно закладывает в дроны возможность менять частоты в зависимости от радиоэлектронной обстановки. Вплоть до переключения прямо в полете, — объясняет Филолог.

В этот раз мне снова везет: путь до Авдеевки проходит без происшествий. Панорама города почти не изменилась с момента моего прошлого приезда — сразу после окончания боев. Время здесь будто остановилось вместе с последними взрывами.

Практически все дома разрушены. Исключение — несколько восстановленных хрущевок. В них переселили тех, кто остался. Несколько сот человек. Почти все — старики.

Еще здесь восстанавливают храм равноапостольной Марии Магдалины. Снаружи работы почти завершены. Внутри — скорее всего, все еще строительная пыль и тишина.

Рядом — свежевыкрашенный мемориал героям Великой Отечественной. Дальше — только обугленные остовы многоэтажек.

Но есть и перемены, которые ощущаются сразу.

В магазинах принимают карты — почти как в «большом мире», который остался где-то за «ленточкой».

— А ведь еще недавно стояли у колонки, пытались набрать воды между обстрелами… — рассказывает Людмила, маленькая бабушка со звонким, не по годам высоким голосом. — А теперь здесь так хорошо — просто не передать!

— В разрушенном городе?

— Главное, что у меня есть новый дом. Там тепло, радио играет, соседи хорошие. Это только в сравнении понимаешь… — она замолкает, будто не решаясь договорить. — Вот бы еще не бомбили — тогда бы для меня мир окончательно настал.

— А бомбят часто?

— В последнее время — каждую ночь.

Возвращаюсь, чтобы проводить Лиса на задание. У точки сбора — зеленая «буханка». Она скоро повезет на передовую новую группу.

Из машины выпрыгивают снайперы — только вернулись из «серой зоны». Позади многодневный выход, холодные ночевки и небо, которое не переставало их искать.

Форма пропитана липкой серой грязью — будто въелась навсегда. Уставшие, но будто просветленные. Как после исповеди. Завязываем разговор под кружку горячего чая. Говорим о разном. Но главное — теперь и они охотятся на дроны. Похоже, в Донбассе этим сейчас занимаются все.

— Беспилотники — это уже не техническое новшество, а главный способ вести войну, — говорит ветеран с позывным Ювелир. — Как сейчас устроено? Пехота большую часть времени прячется в блиндажах и посадках, чтобы укрыться от атак с воздуха. Даже мы, снайперы, больше не работаем по живым целям. Дистанции стали слишком большими. Мы выслеживаем тяжелые коптеры — те самые «Бабы-Яги».

— Прямо с винтовок?

— Да. С ночными прицелами.

— И чем закончится эта гонка?

— Ничем. Просто люди закончатся. Во всех армиях сразу. В строю останутся только машины, — он говорит это легко, почти иронично. — А вокруг — выжженная земля.

«Не убить, а выжить»

Дорога на Курахово — небольшой город, который российские военные взяли меньше полутора лет назад, — разбита так, будто по ней прошлись минными тралами. Асфальт там, где он еще остался, испещрен воронками.

Пейзаж за окном меняется медленно, словно нехотя: разбитые поселки, брошенные дома с пустыми глазницами окон, редкие фигуры у обочин. Но в самом городе обстановка кажется спокойнее.

В домах, где еще живут люди, вставлены стекла, работают продуктовые магазины и почта, ловит мобильная связь. На стенах магазинов и административных зданий — листовки комендатуры: передвигаться по дорогам после наступления темноты категорически запрещено. Ночью противник атакует машины с удвоенной интенсивностью.

Но главная проблема здесь связана не с безопасностью.

Во время боев у многих сгорели украинские документы. Без них доказать владение квартирой или домом почти невозможно. А значит — невозможно получить компенсацию за разрушенное жилье.

— У мэне все сгорело, родители вмерли, а хата на них была записана, — жалуется мне на суржике наперебой группа пенсионерок. — И у меня. Як теперь получить компенсацию? Живэм на улице.

— Разве сюда не приезжают мобильные МФЦ, как в другие города Донбасса?

— Приезжают, да что толку? Жалуемся, пытаемся объяснить — да все медленно… Долго. А если не успеем, потеряем усе права.

— Вы пытались обращаться за помощью в администрацию или к юристам?

— Приезжал к нам недавно адвокат… Попросил за свои услуги 100 тысяч рублей! А у меня пенсия всего 15 тысяч — едва хватает на продукты и лекарства. Очень страшно остаться на улице, когда тебе 80 лет…

Покидаю Курахово в смешанных чувствах. Дальше дорога становится безопаснее. Едем в сторону Угледара — вокруг него разбросано с десяток небольших поселков. Благотворительный фонд Андрея Лысенко «Быть добру» везет туда не только продукты, но и семена для фермеров. Через неделю-другую должно потеплеть — начнется посевная.

На обочинах лежат ящики с патронами, на одном из перекрестков нам попадается заряженный натовский гранатомет АТ-4.

Видимо, кто-то очень торопился, когда его бросал. Или просто уже некому было возвращаться. Но земля помнит все. И каждую весну напоминает об этом заново.

— В километре от дома почти два года лежит неразорвавшийся КАБ, — делится болью седой тракторист из села Анновка. — Нас в поселке осталось всего семеро, так что разбирать завалы и проводить разминирование никто не спешит. В остальном рассчитываем только на себя. Два раза в месяц ездим в Донецк за бензином и продуктами — к нам ничего не возят…

Иван — так он представляется — вместе с женой Ириной уехал из Анновки в 2024-м, незадолго до того, как поселок заняли российские военные. Через Украину выбрались в Польшу, оттуда — в Турцию. Потом была фильтрация в Шереметьево, и наконец — Россия. Там их уже ждали дети.

— Побыли немного, на последние деньги купили машину и вернулись на землю.

Анновку, как и многие другие поселки Донбасса, скорее всего, не будут восстанавливать — слишком мало людей осталось. Поля когда-нибудь разминируют. Но на это уйдут десятилетия.

А пока люди, которые решили остаться, продолжают рисковать — на дорогах под атаками дронов, подрываясь на минах в полях и даже у себя во дворах. Они будут ждать света, воды, обещанных выплат и мира, которого нет уже четыре года. Но главное — они будут жить. В разрушенных домах. В подвалах. В полуразбитых поселках. Потому что здесь их земля. И другого места, куда можно вернуться, у них нет.