Принято считать, что британская музыкальная сцена второй половины XX века развивалась в тесной связи с американской — культурные тренды между двумя странами качались, словно маятник, принося в Англию рок и блюз, а в Штаты — волны вроде «британского вторжения». В начале 1990-х в Соединенное Королевство из-за океана пришел нигилистичный гранж, реакцией на который стал пестрый и жизнерадостный брит-поп. Но в андеграунде Туманного Альбиона тем временем созревали явления, оказавшиеся в результате куда более долговечными. Одним таким феноменом стал альбом Blue Lines, выпущенный группой Massive Attack ровно 35 лет назад, 8 апреля 1991 года. Почему эта пластинка определила историю, рассказывает «Лента.ру».
В 1980-е Бристоль, как и многие небольшие города Великобритании при Маргарет Тэтчер, пребывал в депрессии. На смену экономическому росту, вызванному в том числе послевоенным притоком мигрантов с Карибских островов, пришла повальная безработица. В этих условиях кучка молодых бристольских музыкантов, продюсеров, диджеев и художников (и, по их же словам, ленивых бездельников) убивала время за прослушиванием пластинок. Привезенный из США редкий винил ставили поначалу у кого-нибудь дома, однако ценители музыки вскоре стали собираться такой большой компанией, что для прослушивания стали искать пространства побольше — в том числе и заброшенные сараи. А для вместительного помещения нужен был неплохой звук. А еще на собравшейся толпе можно подзаработать, продавая пиво. Не говоря уже о возможности пофристайлить в микрофон на публику.
Понятие «стена звука» в 1960-х присвоил ныне покойный скандальный продюсер Фил Спектор, описав таким образом технику многослойной записи инструментальных партий, но куда больше термин подходит к явлению, появившемуся в 1940-х на Ямайке — речь о саунд-системах, буквальной стене из мощных колонок, подключенных к проигрывателю и генератору. С такой системой можно было в любой момент устроить шумную вечеринку где угодно. Став незаменимыми на уличных тусовках Кингстона, саунд-системы перекочевали и в Великобританию — конкретно в Бристоль, ставший большой точкой притяжения иммигрантов с Карибских островов.
История The Wild Bunch растянулась на все 1980-е. Музыканты устраивали ночные шоу, по очереди фристайлили у микрофона и качали народ до самого утра. Иногда нелегальные рейвы прерывались полицейскими рейдами. Популярность группы и ее вечеринок быстро разнеслась по Великобритании. Артистам предложили резидентство в местном (пусть и весьма захолустном) клубе, они принимали участие в состязаниях с другими системами, дошло даже до приглашения выступить в Японии. Коллектив распался к концу десятилетия по банальной причине — его участники решили заняться сольными карьерами.
Музыкантов под свое крыло взяла шведская певица Нене Черри, которой Дель Ная помог в создании ее главного хита Manchild. Massive Attack многим ей обязаны: артистка добилась того, что их общий лейбл Circa стал выплачивать группе ежемесячное жалование, чтобы они могли без тягостей закончить работу над дебютным альбомом. А еще предоставила для записи комнату в своей квартире, да и вообще всячески этих творческих бездельников подпинывала.
Дебютный альбом Massive Attack брал понемногу из рэгги и даба, экспериментального джаза и соула, хип-хопа и танцевальной музыки — итогом стало рождение «бристольского звука», впоследствии ставшего известным как трип-хоп. Конечно, далеко не все элементы пластинки проверку временем выдержали — взять хотя бы откровенно винтажный речитатив Дель Найи и Дэдди Джи (осторожно скажем так, что фраза последнего, будто Massive Attack «делали музыку не для ног, а для ума», довольно органично смотрелась бы как одна из строчек их тогдашнего рэпа) на треках Daydreaming и Five Man Army.
На Blue Lines его голос и тексты звучат в трех песнях, и эта избирательность отражает и все дальнейшие его отношения с Massive Attack — он объявляется, словно всеми любимый дальний родственник, а затем бесследно и надолго исчезает.
В альбоме можно увидеть путь дальнейшего развития группы — например, на треках Five Man Army и Hymn of the Big Wheel уже проявляются антиглобалистские мотивы, которые затем станут визитной карточкой бристольцев. Примечательно, что на изданном в 1991 году виниле группа подписывалась только как Massive — от «атаки» было решено отказаться, чтобы избежать ассоциаций с разразившейся тогда войной в Персидском заливе (интересно, сделает ли группа это вновь на сборнике, обещанном поклонникам в 2026-м).
Blue Lines — это альбом о любви. От почти религиозно-фанатичной в One Love (уже в названии отсылающей к растафарианскому канону) к страстной и экстатичной в Unfinished Sympathy («тело и душа ноют от тяги к возможности целоваться с тобой»), от угасающей и ностальгической в Lately («где мы свернули не туда, детка?») к откровенно криповой в открывающем альбом Safe from Harm (с рефреном, который дословно переводится как «я оглянулся посмотреть» — к слову, надеемся, что то, почему в серый вечер девушки от подобных взглядов могут напрячься, Максиму Леонидову хотя бы в Израиле объяснили).
Несмотря на андеграундные корни и тот факт, что Massive Attack на фоне обычных поп-звезд выглядели уличными панками, звук Blue Lines вышел достаточно приглаженным и для мейнстрима. Возможно, поэтому его не ждал революционный успех сразу после релиза. Его слава оказалась с накопительным эффектом. Тем не менее новое звучание было быстро переварено массовой культурой. Например, Чак Паланик объявил треки с Blue Lines музыкой, под которую у него хорошо получается писать, — впору будет только добавить, что учиться и отдыхать под нее тоже выходит на ура.
Так или иначе, с выходом Blue Lines танцевальная музыка совершила еще один рывок в сторону больших денег, а Бристоль впервые — как некогда, к примеру, Манчестер и Бирмингем — обрел собственное звучание. Впереди у всех причастных к альбому были еще более великие свершения — Трики отойдет от дел группы для записи одной из самых важных пластинок девяностых Maxinquaye, а к концу десятилетия своим magnum opus, альбомом Mezzanine, разродятся и оставшиеся в Massive Attack артисты. Несмотря ни на что Blue Lines спустя три с половиной десятка лет едва ли устареет — хотя бы потому, что воспетое в нем чувство за эти годы не исчезнет из мира окончательно.