Владимир Жириновский запомнился миллионам россиян как яркий и эпатажный политик. Многие его фразы стали крылатыми, а выступления на ток-шоу и доклады с трибуны Госдумы вошли в историю. При жизни Жириновский воспринимался как человек-перформанс, и лишь немногие видели, каким он был за кадром. Такая возможность представилась и фотографу Александру Сивову. К 80-летию со дня рождения Жириновского «Лента.ру» публикует редкие кадры последних лет жизни политика.
Александр Сивов: Выходной, суббота. Владимир Вольфович позвал несколько человек, нашу съемочную группу — видеооператора и фотографа — и руководителя пресс-службы. Мы сидели в Думе, и он говорит: «Я бы хотел прогуляться». Спускаемся, а в холле там диван стоит.
Делаем кучу фотографий, он встает, и мы идем гулять. Я сразу показываю эти фотографии руководителю пресс-службы. Говорю: смотри, как прикольно получилось. Он отвечает: «Слушай, да не, не надо, давай их удалим, не показывай никому. Странно, что Владимир Вольфович просто лежит на диване в Думе». Я кивнул — думаю, ну ладно, но в итоге я их не отдавал никуда, ни в СМИ, ни в общие архивы, а просто оставил себе. Очень понравилась эта фотография, и я понимал, что это покажет его с какой-то необычной стороны.
А снимок с Жириновским в дубовом зале был сделан на одной из моих первых съемок. Я тогда еще никого толком не знал в партии, был совсем начинающим. Кадр — не постановочный, да и столько наглости или смелости у меня тогда еще не было, чтобы указывать, кому как сесть. Просто я так увидел — и мне показалось, что это очень монументальная сцена. Снимали в ресторане, где то ли финал выборов праздновали, то ли решили что-то отметить. Казалось, что это не для него мероприятие, а для однопартийцев. Уже тогда было много фотографий, где он в себе, сидит задумчивый.
Когда я только пришел работать к нему, недели через полторы созвонился с мамой, помолчал и сказал: «Знаешь, мам, наверное, я буду у него последний фотограф». Когда я об этом сказал ей, она ответила: «Не придумывай». А в итоге так оно и оказалось. И я стал последним человеком, который в могилу ему кидал землю: мне удалось и от моей семьи, и от себя как-то отдельно с ним попрощаться. Я тогда подумал: «Моя работа закончилась».
Ощущение, что его скоро не станет, было стойкое. Он начал мысленно уходить в себя. Но иногда я даже себе не доверял в этих предположениях, потому что у него очень чисто работал мозг, и это было удивительно. Я думал, что должны быть какие-то помутнения, как у того же Байдена, а здесь — ничего. Владимир Вольфович ясно мыслил и думал сильно наперед — на годы, раздавал указания, строил планы. Но иногда он задумывался и, может быть, какие-то ощущения к нему приходили. Как фотограф я часто видел его лицо, смотрел только на него и, абстрагируясь от всего окружающего, замечал эти моменты, когда он вдруг опускал глаза на середине фразы...
Фото на прощании — это не мой снимок, там он довольно молодой. Владимир Вольфович его очень любил, и этот кадр много где фигурировал. Мне доверили его обрабатывать. Я убирал недочеты фотографии, потому что это было довольно старое фото. Судя по всем неровностям и пятнышкам, это и вовсе был скан с распечатанной на бумаге фотографии. Я делал ее резче, чтобы не стыдно было на прощании.
И переживания были не из-за того, что я больше не пофотографирую Владимира Вольфовича, не об этом речь. Он был как будто рядом на протяжении всей моей жизни. Он был в телевизоре, во всех этих передачах, многие из которых до сих пор смотрят. Казалось, что он — то, что было всегда.
Все, кто находился в офисе партии тогда, были очень молчаливыми. Это был грустный момент для всех партийцев. По их лицам было видно, как они думают, рассуждают. Помню, я сидел тогда, ретушировал эту фотографию, и меня немножко потряхивало, если честно. Не ожидал, что придется делать это.
Не было понятно, что с ним. Никто ничего не знал, все скрывалось. Но когда это произошло, я спросил у человека, который мог знать, от чего он умер: «Может, сердце?»
Владимир Вольфович предпочитал, чтобы ему из отснятого материала делали альбомы. Это были самые обычные фотографии 10 на 15 сантиметров, как семейный альбом, одна страница — одна фотография. Он говорил: «Распечатайте, положите туда, и я посмотрю». Владимир Вольфович не любил на компьютере смотреть — он был человек возрастной, и ценности у него были совершенно другие, ему больше хотелось «ручками потрогать». Мы собирали для него альбом — иногда раз в месяц, иногда реже — и приносили ему.
Меня тогда поразило, с каким интересом он рассматривал снимки, вспоминал все мероприятия, которые были, смеялся, шутил. Но по-отцовски и как-то ненавязчиво вносил корректировки. Например, он не любил, когда его фотографируют сидя и сбоку. Он был немного полноват, и ему сбоку не нравилось. У меня есть такие фотографии, просто я ему не показывал. Так у любого человека — кто-то может сказать, мол, «сбоку у меня немного пузико».
Еще он мне всегда говорил: «Саша, снимай меня так, чтобы я в кадре был прям уверенный такой, грозный». Вот таким он хотел выглядеть. Больше каких-то требований у него не было, и корректировок было достаточно мало.
Жестких запретов при работе с Жириновским не было. Люди, которые работали с ним до меня, уже примерно знали его привычки — не в плане «что говорить, что не говорить», потому что говорить с ним удавалось крайне редко, и в целом во время мероприятия разговаривать с ним было как-то неуместно, а в плане поведения. Говорили, что не надо маячить с камерой у него перед лицом — есть же люди, которые во время работы пытаются максимально близко подойти. Ему это не нравилось, но, думаю, многим людям это не нравится. Нужно было держаться к нему поближе, но на дистанции. Еще он не любил, когда щелкали затвором очень часто, «пулеметная очередь» его отвлекала. Умудрялись как-то пореже кадры делать, не лупить подряд.
Интересно, что Владимир Вольфович говорил всегда: «Вы снимайте, снимайте, это не мне нужно, это вам понадобится потом».
Владимир Вольфович увлекался фотографией. Не в смысле что любил фотографировать — ему нравилась сама фотография, он уважал этот процесс и соответственно к нему относился.
Он не позировал в привычном понимании, не пытался выглядеть лучше в кадре. Он старался быть живым, передать не образ, а настоящую эмоцию. По большей части снимки были естественные, но иногда требовались корректировки позы. Когда я видел, что в кадре будет хорошо вот так, условно, то говорил: «Владимир Вольфович, давайте встанем возле этой березки». Он спокойно выслушивал, вставал и делал.
Но часто он и сам предлагал идеи для фото — например, говорил: «Саша, сфотографируй меня с цветами». Мы были в каком-то отеле, в фойе стояли цветы, он подошел и попросил. Мне бы такое в голову не пришло. Это выглядело как просьба сделать красивый кадр на природе.
Еще он нашу съемочную группу приглашал к себе на дачу. Это была золотая осень, у него много чего росло, был садик, и он ходил, рассказывал: «Вот здесь клубника, вот здесь вишня». Берет яблоко, что-то комментирует, кормит курочек...
Например, так было с фотографией, на которой Владимир Вольфович кормит кур. Когда мы были там, на его даче, я и не думал, что это что-то невероятное. Но со временем понимаешь, что это такая уникальная история.
У него, кстати, очень аскетичная дача — я когда там первый раз был, очень удивился. Думал: «Ну, это такой человек, наверняка у него золотые унитазы». А на самом деле это просто дом на срубе, деревянные стены, увешанные разными сувенирами, диван, тумбочка и телевизор — все очень обычненько и просто. Вот так мы сидели на веранде и ели пиццу, которую он заказал, будто приехали к родственникам на дачу.
Известно, что он делал очень много прививок от коронавируса и был в этом плане рекордсменом. В какой-то момент прибегает мой помощник и говорит: «Саша, бери фотоаппарат, Владимир Вольфович будет делать прививку, надо снимать». Поехали. Захожу в приемный покой, а там врачи, и он пишет бумагу — согласие на медицинское вмешательство.
Он вообще любил пошутить и делал это мастерски. Была одна история, мне рассказывали в ближайшем его окружении: сколько-то лет назад они делегацией выехали в другой город, остановились в отеле. Владимир Вольфович был всегда в номере один, а охрана — снаружи у двери, чтобы никто не забежал. Так как Владимир Вольфович был очень пунктуальный, он выходил вовремя всегда, ну плюс-минус пять минут — он все-таки человек. И вот мероприятие готовится, выходить надо.
Охрана смотрит на часы — десять минут прошло, а он не выходит. Ну, мало ли что, заходить пока неудобно. Двадцать минут проходит — охрана уже начинает нервничать, он же всегда выходит вовремя. Полчаса проходит… Когда в итоге зашли в номер, то обнаружили, что его просто там нет, хотя охрана не менялась и не было момента, чтобы кого-то не было на посту.
И вдруг один из охранников краем глаза замечает, что Жириновский стоит за шторой. Начали ему подыгрывать: «Где же Владимир Вольфович? Надо, наверное, звонить в полицию». А он за ними наблюдает и хихикает. В итоге выходит из-за шторы со словами: «Ничего без меня не можете!» Представьте себе, председатель партии!
Пунктуальность для Владимира Вольфовича была очень важна. В служебной машине он сидел сзади, перед ним — спинка сиденья переднего, а на ней всегда висели большие домашние круглые часы. Я когда их увидел — не поверил! Ему всегда надо было знать точное время, а смартфонами он не пользовался. Настолько он стремился вовремя приехать и уехать, всегда быть вовремя. Был у него такой пунктик.
Я думаю, что везде — и на экране телевизора, и на даче — он был собой. Он понимал разницу между частной жизнью и публичными появлениями, но и там, и там это был один человек, просто в разных ипостасях. Все мы дома одни, на работе — немного другие, с друзьями — третьи.
И хотя он хотел выглядеть собранным и грозным в кадре, но поддерживать этот образ 24 часа в сутки семь дней в неделю невозможно. Но я никогда и не замечал, что он хочет это транслировать. Он был большой и очень глубоко мыслящий человек — хотелось его именно таким и показывать.
Люди из его окружения, начиная с помощников и заканчивая депутатами Госдумы, часто говорили, что он им как отец. У меня это глубоко засело. Причем они это говорили не только тогда, когда он слышал, но и в кулуарах, и в неформальной обстановке. Это был человек, который их направлял. Возможно, со стороны казалось, что его окружение — это свита, которой хотелось быть рядом, чтобы не пропустить никаких указаний. Но рядом с ним просто было интересно.
Меня поражало, как он относится к простым людям. Было мероприятие в ЦИКе — стандартный фуршет, высокие столики, чай, пирожные. Все ждали, когда их пригласят. Стоит Владимир Вольфович, пьет чай, а я фотографирую. В какой-то момент он на меня смотрит, а взгляд у него был — как в душу глядел, и спрашивает: «Саша, а почему ты там стоишь? А ну-ка иди сюда». Подзывает меня, убирает стоящего рядом депутата и велит принести мне чай, пирожные. Я думал, меня этот депутат потом прикончит. Шучу, конечно. Ну, не прикончит, но хотя бы обидится.
Фотографу сложно работать, когда ты не уважаешь и не любишь человека в кадре. Просто не возникает ощущения, что ты делаешь что-то важное или хорошее, и работа превращается в ремесло. А с Владимиром Вольфовичем и вдохновение было, и осмысленность.
Когда уже привыкаешь, то делаешь что-то на автомате — например, снимаешь штатное собрание фракции. Оно проходило каждый понедельник: надо, образно говоря, отработать и уйти, потому что ничего там не происходит, просто сидят партийцы и план на неделю продумывают. Там с точки зрения фотографии ничего нового не запечатлеть. Но и в рутинной работе можно что-то поймать.
Когда я только устраивался в ЛДПР, то не понимал, что меня ждет. Конечно, у меня было представление, как работает партийный фотограф, но на деле все оказалось совершенно по-другому. Я даже не представлял, что буду работать с Владимиром Вольфовичем. Думал, что это исключительно партийная история — пресс-служба, мероприятия. А на собеседовании узнал, что буду работать непосредственно с ним. Это было неожиданно.
У меня отец и мама — возрастные люди, они Владимира Вольфовича всегда очень любили. И когда они узнали, что я буду с ним работать, возник миллион вопросов. В самом начале мне позвонил отец и говорит: «Ты не обращай внимания на то, как он говорит, — это может быть экспрессивно и так далее… Обращай внимание на то, что он говорит».
Можно было готовиться к этой работе сколько угодно, но на деле всегда приходилось импровизировать. Я понимал, что это великий человек, но даже не представлял насколько. Поэтому, когда я только начинал работать с Владимиром Вольфовичем, мне не всегда удавалось ловить какие-то важные и глубокие моменты с точки зрения его личности — еще саму его личность для себя не раскрыл. Лишь в процессе работы понял всю ее значимость.