«Мы думали, война. Нет ни одного дома»
Самое разрушительное землетрясение в истории России. Как за 17 секунд исчез Нефтегорск
«Я ревела так, как никогда в жизни»
Виктория Москалева
«Я не знаю, сразу погиб мой ребенок или горел заживо. Я ни одного репортажа не посмотрела до конца — смотрю по несколько секунд. Слово может ранить. Я физически эту боль чувствую.
Я сидела, помню, в мае 1995 года в Нефтегорске и думала: что пережил мой ребенок? С чем мы идем дальше? Для чего нас оставили?» — вспоминает Виктория.
Виктории не было в Нефтегорске в ночь землетрясения — она уехала в Южно-Сахалинск за паспортом. Рвалась обратно, но муж говорил: «Завтра поедем». Не дождалась. Стояла на остановке, когда к ней прицепился пьяный, схватился за сумку: «Я донесу». Из-за него и опоздала.
А следующей ночью случилось землетрясение
«В аэропорту я ревела так, как никогда в жизни. Задыхалась, дышать не могла. Мы звонили в Нефтегорск — связи не было. На следующий день улетели на вертолете. С нами летели корреспонденты Первого телеканала и геологи.
Когда заходили на посадку, я увидела: там, где был мой ребенок, полдома сгорело. Вместо домов — кучи строительного мусора, и некоторые из них черные. Я сразу все поняла.
Вышли из вертолета, говорят: «Шишлениных опознать сможете?» Я говорю: «Да». Вижу Лену Шишленину — руки вывернуты, как у курицы при разделке.
У мужа была надежда: может, ночевали на даче. Подъехали — на даче висит замок. Муж со злостью бился в закрытые двери.
Как будто смотришь страшный фильм, в котором ты участник. Кажется, вот сейчас все закончится и будет как было. Отупение нереальное.
Ты просто мертвых перестаешь бояться. Смерть меняет. Идешь на опознание — переступаешь через трупы обычным шагом. Около пятого дома видела тело ребенка, проткнутого арматурой насквозь. Его лицо я спустя 30 лет помню
Закрой глаза: ты живешь обычной жизнью. Строишь планы. Мгновение. Тебе нечем дышать. Сдавлен. Не можешь пошевелиться. Лежишь и ждешь смерти.
Марина Хомутова лежала с раздробленным тазом трое суток. Себя грызла — умереть хотела. У нее кровотечение внутреннее было. Это не час полежать.
Бабушка тогда лежала в больнице, но когда она узнала, у нее сердце не выдержало. Умерла.
«Мы разделили это горе на всех. Любовь множится, а горе разделяется. Очень важно, чтобы мы не зачерствели. Когда ты остаешься один — горя меньше не становится, потому что практически у каждого кто-то погиб», — вспоминает Виктория.
Останки собирали в гробик. Если от люстры и золота ничего не осталось — что могло остаться от людей? Свидетельство о смерти сына записывали с ее слов
До землетрясения Виктории снились повторяющиеся сны: пустой поселок, дома без окон. Бежала между двух солнц и кричала: «Спасайтесь!» Просыпалась от собственного крика.
Виктория понимает, что назад ничего не вернуть, а внутри захватывает волной и сжимается:
«Был день рождения двоюродной сестры. Она беременная была. Я очень хотела туда попасть. Я бы забрала Лёву у свекрови, мы бы пошли на день рождения. Мы были бы на танцах. Может, вышли бы раньше, оказались бы на площади. А кто оказался на площади — остался жив.
Мысль о том, что я могла спасти своего ребенка, не дает мне покоя. Мы все за масками. Людей, которые могут это проговорить и чуть-чуть выдохнуть эту боль из себя, единицы. Многие даже сказать не могут
Помню, как вставала на колени одна в квартире и просто кричала от бессилия. Меня душила эта боль», — говорит Виктория.
Через десять лет Виктория родила второго сына. Она всегда знала, что у нее будет второй сын, и только Марк. Имя ему было готово еще в 90-х годах.
«Мы родились, чтобы похоронить своих родителей. „Когда меня не станет, я буду петь голосами моих детей“ — эта песня очень во мне отзывается. Когда Марк родился, стало легче.
Знаешь, когда тебе дарят подарок, волнение приятное, — у тебя этих вибраций не происходит внутренних. Это депрессия? И ты борешься с ней бесконечное количество лет. Я живу с этим и я не могу отделить от себя. Боль была острая, а сейчас ноющая, тупая. Мы никогда не сможем забыть. Только если забудем себя. Пока мы существуем — мы будем помнить.
«Я просто знаю: если не я — значит, никто. От меня зависит человек — мой младший сын. А вот здесь, — Виктория показывает на грудь, — звенящая пустота. Ее не заполнить. Просто все делаешь вопреки»
Я смотрю на девчонок и восхищаюсь. Они с такой любовью к людям относятся, а меня иногда перекрывает: почему мой ребенок погиб, а другие выжили? Когда понимаешь, что перед тобой ровесник твоего сына, перекрывает до физической глухоты. Раздвоение: идешь, делаешь, улыбаешься, живешь обычной жизнью, но ты перестал чувствовать.
Увижу ли я его после смерти? Мне бы хотелось знать ответ.
Крайне редко мне снится. Был сон: я стою на кладбище, а он меня за шею обнял. Я говорю: не могу остаться, мне уходить надо. Я ему обещала, что я буду приходить», — говорит Виктория.
«Смотрю на мужа — а у него стены сзади рушатся»
Альбина Барабаш
«Доченька, я такой сон плохой видела сегодня. Ты вся в черном... Береги себя, моя девочка». Незадолго до землетрясения маме Альбины приснился этот сон и она забежала предупредить.
Сергей и Альбина познакомились, когда он приехал в Нефтегорск в командировку. «Какой хороший парень», — подумала она. Стали жить вместе. Родились Эдуард и Виолетта.
Альбина вспоминает, как дети играли дома, а она смотрела на них и думала: «Господи, только бы вас не потерять, мои милые. Я же такая счастливая! Спасибо богу, что у меня мальчик и девочка».
Раиса Александровна, ее мать, мечтала о сыне, а родились три девочки: Альбина, Надежда и Анжела. Мама Альбины часто забирала Эдика к себе на выходные.
27 мая Альбина помогала сажать огород беременной подруге. Вечером, проходя мимо маминого дома, увидела сына на лавочке. Велела идти к бабушке. «Я иду», — ответил Эдик. Это был последний раз, когда она его видела
Дома Сергей укладывал Виолетту: «Доченька, закрывай глазки, мама сейчас подойдет». Потом зашел к Альбине в ванную. «Смотрю на него — а у него стены сзади рушатся. И в этот момент он успел меня обхватить. Мы летим вниз», — вспоминает Альбина.
Их разбросало в разные стороны. Альбину зажало плитами. Вокруг темно. Сергей не отзывался. Потом очередной толчок, и он закашлял.
— Сереж, ты живой?
— Альбиш, мне плохо, подожди.
— Сереж, только не умирай, пожалуйста, я тебя прошу!
Он пытается найти ее на ощупь.
— Что это, Сережа?
— Не знаю.
Когда заработала техника, Сергей сказал:
— Война... Альбина, война. Сейчас добивать будут тех, кто остался в живых.
Они стали звать дочь:
— Виолетта, девочка наша!
Тишина.
Кто-то крикнул: «Не умирай, отец!»
— Это Игорь! — сказал Сергей.
Они стали кричать, свистеть. Игорь отозвался:
— Барабаши, вы живы?
— Война? — первое, что спросил Сергей.
— Нет. Мы тоже думали, война. Землетрясение. Нет ни одного дома.
«Кругом слезы, крики. Он говорит — землетрясение, а я понимаю, что там мама, сестры, племянники мои», — голос Альбины прерывается
— Сережа, неужели все погибли? — плачет Альбина.
— Нам надо выбираться из этого ада. Я сейчас поползу через тебя. Другого выхода я не вижу. Если мы здесь останемся, то уже навсегда. Альбиша, шевелись! Умоляю! Я нашел выход, нам нужно разбить унитаз, — говорит Сергей.
Игорь принес молоток. Сергей разбил им унитаз. Они жили на третьем этаже. Чтобы вылезти, Сергей подтягивался на руках. Он пошел искать домкрат, но в ту ночь он нужен был всем — под завалами находилось больше двух тысяч человек.
— Я жду, а его все нет.
— Альбиша, ты где? Я тебя потерял. Подожди, найду фонарик.
— Сережа, я здесь!
«Ору ему, кричу. Я внизу, в тишине сижу, а он наверху — шум, техника работает, и он меня не слышит», — рассказывает Альбина.
Альбина увидела зарево и почувствовала запах гари. Дом горел
— Умоляю, господи, убей меня, только не гореть живьем!
Начала вертеться — плита упала в яму. Она поползла туда, где Сергей вылезал, и увидела звезду. Альбина не могла развернуться, поэтому ползла ногами вверх. Только вылезла — огонь пошел туда, где она сидела. «Не знаю, что я не сделала в этой жизни, но я осталась жива», — говорит Альбина.
Все тело пронзила страшная боль. Она ползла к маминому дому: «Мама! Сынок!» Никто не отвечал.
Альбину с мужем на вертолете отправили в больницу в Оху. Они сбежали обратно — надо было хоронить погибших
В Нефтегорске им сказали, что Анжелу украли. Мародеров там было много. Молодой человек представился ее братом из Приморья и получил за нее деньги. Сестру нашли через два года на Тунгоре. Она это или нет — Альбина не знает, но ухаживает за могилой.
Маму достали в бессознательном состоянии. Альбина увидела только хвост вертолета, на котором маму транспортировали в Оху. Молилась: мамочка, живи...
Мама умерла на операционном столе. Сергей привез ее тело в Нефтегорск. Снял простыню с лица — Альбина увидела оскал: адская боль застыла на мамином лице.
Спасатели работали сутками. Виолетту нашли в сложенном диване.
— Узнаешь? — говорит Сергей
— Нет, не может быть! — плачет Альбина.
— Альбина, эта наша дочь...
«Я так хотела дочку! Родила, взяла ее на руки: „Да ты же моя радость, бусинка ты моя маленькая...“ И вот так у меня ее забрали. Мы сами гроб обивали. Думала, муж с ума сойдет. Похоронили зубик и лоскуточек пижамки», — вспоминает Альбина
Сына нашли на десятые сутки. Альбина кричала, чтобы ей показали лицо. Сергей сказал: «Если покажу — ты с ума сойдешь». Потом она узнала — лица не было.
«Когда я приезжаю в Нефтегорск, я всегда у мамы прошу прощения: „Мамочка, если бы ты встала, я бы для тебя горы свернула“. Ничего в этой жизни не надо. Все бы отдала, всю душу. За всех — за сестер, за детей. Мне их очень не хватает», — говорит Альбина.
В августе Альбина забеременела, но рожать не хотела, говорила что ей никто не заменит погибших детей. Муж уговорил. Родился Денис. Купили квартиру в двухэтажном доме в Охе. «Те, кто детей потерял, потом рожали все в один год», — вспоминает Альбина. Альбина растворилась в сыне, не отходила от него.
Альбина пришла к мэру города Оха в 2025 году. Спросила, может ли он помочь поменять памятники на тридцатилетие. Услышала отказ: деньги выделены только на смену памятников на новом кладбище. Альбина помощи от государства так и не дождалась. На старом кладбище похоронены шестеро ее родных. На памятнике написано: «28 мая 1995 года. Помним. Любим. Скорбим».
Альбина и Сергей Барабаш через два года будут отмечать рубиновую свадьбу — 40 лет вместе. Денис женился. У Альбины и Сергея родилась внучка София.
«День-то был вроде солнечный. Но была звенящая тишина»
Елена Боброва
«Мне повезло с родителями, — говорит Елена. — Отец всю жизнь проработал водителем. Мама была энергичная, честная и мудрая женщина. Говорят, что я на нее похожа. Выносливость, стойкость — это от нее».
Елена родилась в 1970 году и была одной из последних, у кого в паспорте местом рождения значился поселок Восток — позже его переименовали в Нефтегорск.
Мы там жили и не понимали, что живем в раю. Он маленький, уютный поселочек был, и все друг друга знали.
Катались на Лысой горе на лыжах. Снег голубой, скрипучий. Японию называют Страной восходящего солнца — так у нас на Сахалине то же самое», —вспоминает Елена
Елена окончила в Южно-Сахалинске химико-биологический факультет университета, пошла по стопам своего классного руководителя, преподавателя биологии Ольги Николаевны Колосовской. Вернулась в Нефтегорск — мама приболела. Работы в поселке не было, поэтому она взяла направление в школу на станции Пильтун, в 40 километрах от дома. Родила сына Ваню — светленького, с голубыми глазами.
Елена с мамой часто рассуждали о том, что из Нефтегорска нужно уезжать, но мама говорила, что ехать им некуда
Елена работает учителем — зарплата маленькая. Мама пенсионерка. Елена помнит, как они плакали вместе.
В мае 1995 года садик закрыли на лето раньше, а Елене нужно было доработать в школе до конца месяца. Она отвезла Ваню к бабушке в Нефтегорск.
27 мая она отработала последний день. На следующий день нужно было ехать в Оху за справкой. На трассе она стояла с двумя девушками — им в Оху, ей в Нефтегорск. Она не могла уехать, начало смеркаться — дорогу сделали в объезд Нефтегорска, и он стал «никому ненужным аппендицитом». Девушки уговорили ее поехать с ними в Оху, а завтра вернуться.
Они приехали к одной из девочек.
«Я помню, мы сидим за столом, чай пьем. Вдруг сильные толчки — и огромная кастрюля с водой падает с плиты. Стены зашатались. Я кричу девкам: „Все в косяки!“ По косякам встали и стояли, пока протрясло», — вспоминает Елена
Елене с шести лет снилось землетрясение. Один и тот же сон: по поселку бегут разные животные, а в конце едет «буханка» скорой помощи, в ней везут Ленина.
Затем другой сон: она забегает в подъезд, а лестниц нет — только перила, и она карабкается по ним наверх. Когда началось землетрясение, она стояла в дверном проеме и молилась, чтобы пролеты не провалились.
На следующее утро она поехала на автовокзал. Автобусы не ходили. Везли всех вахтовой машиной. Ехали больше трех часов, объезжая разрушенные дороги. И вот там, в машине, уже начали говорить, что эпицентр землетрясения, скорее всего, находился в Нефтегорске. Рядом сидела девочка из шестнадцатого дома. Елена всю дорогу ее успокаивала: «Не хорони раньше времени»...
«А когда приехали — вот эти холмики везде и еще кое-где дым стоит над домами. День-то был вроде солнечный. Но была звенящая тишина. Техника еще не приехала. Город-призрак. Идешь — на улицах никого нет, собаки какие-то бегают. Ощущение мертвого города. Страшно было», — вспоминает Елена.
А потом кто-то сказал ей, что все ее родственники сгорели. Кто-то говорил, что видел ее брата живым. Дальше Елена не помнит. Ей рассказывали потом, что она бросалась на горячие плиты
Директор и завуч Пильтунской школы помогали ей вручную разбирать завалы. Квартира была на пятом этаже — можно было добраться. Елена нашла книжный шкаф, а рядом с ним диван, где спали мама и Ваня. Там она нашла останки обоих — прах мамы, маленькие косточки, челюсти, зубы.
Когда ты видишь труп маленького ребенка с тянущейся обгоревшей рукой, ты понимаешь, что он горел заживо. Это страшно
«Но это не Ванечка был, это другой ребенок, тоже с нашего подъезда. Периодически я вспоминаю это обгоревшее тельце», — рассказывает Елена
В квартире в ту ночь были мама, двухлетний Ваня и парализованная тетя Мария. Все они погибли. Василий, брат Елены, чудом остался жив — он гулял на улице.
«Мы делали все на автопилоте. Вот на таком: надо!» — вспоминает Елена.
Ольга Николаевна Колосовская, учительница, выбралась из-под завалов одной из первых. Записывала тех, кто спасся. Именно она доставала из-под развалин школы журналы и аттестаты, чтобы уцелевшие ребята могли их получить. Она стала для Елены второй мамой.
Елене было 24 года. Она не была признана потерпевшей, потому что была прописана в служебной квартире на Пильтуне. Выплату получила только за гибель сына.
«Ты в этот день взрослеешь сразу. Все остальное — квартиры, машины, ценности — неважно. Важно, чтобы родные были живы», — говорит Елена
Она решила уехать сразу. Урну с прахом похоронила в Курске, рядом с бабушкой. Работу найти не могла — зарплаты не хватало даже на базовые нужды. Выплата за сына быстро кончилась.
Однажды она попала на презентацию Herbalife. Парень рассказывал, как его мама умерла от диет. «Я подумала: я не успела помочь родным. Может быть, я не зря осталась жить? Может, я смогу помочь другим?» — вспоминает Елена.
Елена работает в Herbalife больше 30 лет. Купила квартиру в Курске. Бегает пять-семь километров в день, ходит в зал и занималась в театральной студии. У Елены два кота и мопс Бонифаций, всех их она спасла.
Елена говорит, что время не лечит, ты просто учишься с этим жить. Она долго не хотела детей. Понимала, что если что-то случится — не переживет.
Сейчас Елена свободна. Ей хочется верить, что найдется человек по душе, по сердцу.
«Нам же всем хочется чего-то, правда? Чтобы любящий, понимающий человек был рядом, чтобы заботился. Потому что иногда устаешь быть сильной. Мы сильными становимся потому, что нужно самой все делать», — говорит Елена
«Все погибли, а я осталась жива»
Людмила Зимина
Людмила, как и Елена, жила в десятом доме. Она училась в Хабаровске, окончила факультет учетно-кредитного отделения Госбанка и вернулась домой, в Оху. Вышла замуж за Юру-бурильщика. Им дали квартиру в Нефтегорске. Там и прожили до землетрясения — больше 20 лет.
27 мая выпускники школы отмечали последний звонок. В клубе была дискотека. Закончилась последняя песня, но ребята уговорили диджея включить последнюю песню. Дети, которые вышли, спаслись, а те, кто остались танцевать, погибли.
«Я увидела, как весь Нефтегорск оказался под куполом света. Вдруг все вокруг озарилось, как прожектором. Все дома как будто из-под низу кто-то бросил вверх, а потом они резко опустились вниз. Ничего не поймешь, как чумной стоишь: война что ли началась? Самолеты-бомбардировщики не летают, только гул идет, скрежет — вся земля стала раздвигаться», — вспоминает Людмила.
Когда Людмила пришла в себя, не понимала, куда идти. Небо было темное
Она побежала домой и увидела, что дома попадали в разные стороны. Десятый дом, в котором она жила, горел. Из под плит она услышала голос сына: «Батя, помоги... Ноги горят». Она бросалась на горящие плиты, чтобы его спасти. На ее теле — множество шрамов, некоторые зашивали.
«Мне говорят: „Женщина, вы что, с ума сошли?“ А я говорю: у меня там сын!» — вспоминает Людмила.
Первыми приехали нефтяники из Сабо (село в Охинском городском округе Сахалинской области). Ей сказали: тушить нельзя, люди сварятся, задохнутся. Выхода нет.
«Мужчина весь стиснутый в плитах был. Ему врач сказал: вы можете так еще сутки пролежать, но если поднимем плиту — умрете. У вас кровообращение застыло, все в тромбах. Он говорит: налейте выпить. Краном подняли плиту — он сразу посинел и умер. А другой женщине сказали: достанем и сразу ампутируем ноги. До Охи не довезем. Она согласилась», — вспоминает Людмила.
Сын пришел из армии. В апреле сыграли свадьбу, а в мае погиб вместе с невесткой. Муж погиб. Все погибли, а я осталась жива
У Людмилы осталась видеокассета «Свадьба сына», но смотреть ее она боится.
«Сваха в ту ночь была на работе, осталась жива. Собрала косточки, прах и увезла всех в Беларусь. Четыре могилки. Сваха говорит: кто за ними будет ухаживать? Никто. Зарастет-порастет травой все. А у нее родни полная Беларусь, — рассказывает Людмила. — Я думаю: приеду на десятый дом — хоть одна косточка там есть. Вот туда и ложи цветочек. Вот это твоя могила. Так я каждый год 30 лет езжу, один раз даже в гипсе поехала. Не пропустила ни разу годовщину».
В Нефтегорске осталась могила первого мужа Людмилы — Юрия.
«Мне врач сказал: будешь столько плакать — ослепнешь. Жива — ходи, цветочки ложи. Радуйся. Значит, Господу Богу так надо, что ты не там. Раз осталась жива — надо жить. А я думаю: если Господь Бог есть, как он мог допустить, чтобы родители хоронили детей? Как вот он мог такое допустить?» — говорит Людмила.
Людмила потом вышла замуж второй раз — за нефтегорца. Его жена тоже погибла при землетрясении. Людмила с мужем вместе ездили на могилки.
Она говорит, что их с мужем сблизило горе. Они прожили в Сабо семь лет, потом он умер. После смерти второго мужа Людмиле дали квартиру в Охе
Однажды вечером, но уже в Охе, снова были толчки. «Я вот так сижу и чую, что мне надо убегать, а бежать не могу — ноги не идут. Сидела на диване, качало меня, как на качелях. А потом трясти начало. Люстры затрещали, чашки в серванте. Все повыбегали, а потом спохватились, что меня нет. Начали звонить: „Открой, мы тут дуба дали“. Я на коленях еле доползла до двери. А потом два дня думала, вот как ноги отнимаются от страха», — вспоминает Людмила.
«Губернатор Сахалинской области Валерий Лимаренко ни разу не приезжал на годовщину, — возмущается Людмила. — Деньги на ликвидацию последствий землетрясения выделили, и все они уходят на Юг Сахалина. Вы приезжайте хоть раз, я вам покажу, где Нефтегорск находится. Это Охинский район! А у нас здесь что делают?»
«Есть у нас женщина на Красной горке, мы вместе работали. У нее вся семья погибла в Нефтегорске. Встретила меня на улице — не узнала. Все ей мерещится, что за ней следят, убить хотят. Ей под 90 сейчас. Из дома не выходит в последние несколько лет, соседи покупают продукты. Первое время она была помешана на могилках. Ей казалось, что ей хуже всех. Памятники чуть ли не каждый год меняла. Однажды я помогала ей убираться, и она испугалась, что я наступлю на цветочницу. Говорю: давай я за оградкой приберу, а внутри ты сама. Один раз вызвали ей скорую — соседи подумали, что она умерла. Позвонили мне. Я пришла: „Открой, это я, Люда“. Открыла, ее унесли на носилках».
У нее дома все в иконах — штук сто, наверное, и свечи стоят везде. Как в музее
«Давно, еще когда не заподозрила она, что я порчу на нее навожу, рассказала, что в „Черном бархате“ оплатила погребение — чтобы не как безродную, с палочкой и номером похоронили. И гроб, и памятник, и оградку, и венок оплатила. Документы собраны. А одежда у нее в черном пакете в шкафу лежит», — рассказывает Людмила.
Она оплатила все, кроме поминок. Поминать некому.
«Я проплакала все эти 30 лет и сейчас плачу»
Зоя Артёменко
Захожу в гости к Зое Семеновне с тортом. Она спрашивает: «К чему это?»
«К чаю», — отвечаю я.
Мы садимся за стол. Она кладет себе и мне в тарелки только что приготовленную яичницу с колбасой и наливает чай. Я ем яичницу и пью чай. Она не прикасается ни к чаю, ни к яичнице.
«Я проплакала все эти 30 лет и сейчас плачу, до сих пор не могу никак привыкнуть», — переходя на шепот, говорит Зоя
У Зои и Василия двое детей: сын Александр (1973) и дочь Наталья (1980). Жили в двухкомнатной квартире.
Зоя работала воспитательницей в старших группах. В ясельках — только когда отводила Наташу в садик. Ей было 11 месяцев, воспитательницы сказали: попробуй уйти — так быстрее привыкнет.
«Я вышла, погуляла. Захожу — у нее слезки капельками торчат — боится плакать. Видит — народу много», — вспоминает Зоя
Когда Наташа пошла в сад, работали четыре садика. К 1995 году осталось два — люди уезжали.
Зое раз десять до землетрясения снился сон: Наташа ложится на пол и заворачивается в ковер.
Вечером 27 мая Василий был на вахте. Старший сын Саша убежал к себе — ему отдельную квартиру купили.
— Мама, я, наверное, приду ночевать.
Зоя с Наташей попили чай. Наташа пошла в спальню. Зоя вышла на балкон, подышала. Уснула.
Проснулась — гул, будто трактор. Все ближе. В Нефтегорске машины не ездили, а тут — тракторы внутри поселка
Зоя встала, хотела включить свет и идти к Наташе. Покатилась по полу. А потом все за секунду:
«Я голову руками стала прикрывать. Стены заскрипели, затрещали. Потом рвануло — все полетело» — вспоминает она.
Я в темноте стою. Что-то стеклянное разбилось о голову. Посуда, люстра полетели. От боли — искры из глаз
Очнулась. Услышала стон Наташи. Трясло без конца. Все уплотнялось.
Соседке Шуре двух внучек на выходные привезли. Она отборным матом кричала: «Сволочи! Твари! Помогите!»
Освободила руку. Поняла, что сижу на корточках, голова в ногах. Чувствую, плита ложится тяжестью на голову. Замерзать стала. Отодвинулась. Нащупала ковер — придавлен. Подушка — придавлена.
А потом смотрю: две плиты и небо. Ветер дует. Щель маленькая — не пролезть. Одна плита на прутьях висела, поэтому не задавило до конца. Я думаю: как же небо может быть? — мы на третьем этаже жили. А потом увидела всполохи.
Пролезла за диваном задом. Встала. Нащупала провода электрические оборванные. Подпрыгнула — за провод ухватилась. Чувствую, прут держит. Чудом каким-то подтянулась, ухватилась за этот прут. Голова не пролезает. Треск все ближе. Просунула голову боком — назад не вернуть. Пролезла. Прям тянула себя, ободралась вся. Ночнушка зацепилась за штырь и оборвалась донизу.
Кричала Наташу все время. Вылезла — наш этаж верхний оказался. Поползла к ней — плиты до земли. Нигде никакой щели. Мороз. Голой попой села на плиту и съехала вниз«, — вспоминает Зоя.
Зоя шла босиком. Ей сказали: «Не стой здесь голая, иди в автобус погрейся». Зоя зашла — водитель в трусах сидит. Ступеньки железные ноги обжигают. В автобусе холоднее, чем на улице. А потом Зоя поняла, что сзади голая. Прикрылась ночнушкой, но никто внимания не обращал — все как помешанные. Потом уже знакомая дала резиновые сапоги, трико и свитер.
У Василия была рация. Он пытался сообщить, что Нефтегорск горит. Завел трактор — в земле дыры, закапывал ковшом, чтобы проехать
«Избитая, вся в крови. Штырь мне голову пробил, нос сломан. Черная вся была, потом фиолетовая, через неделю — зеленая. Волосы цементом засыпало, дудками стояли. Он говорит: „Баба Яга выскочила“. Я к нему на грудь, говорю: „Детей не вижу, не слышу...“ Он меня как шибанул! Не верит человек, как это — детей нет», — вспоминает Зоя.
Стали искать Наташу. Василий залез в щель — трясло, и щель уменьшилась, Зое было страшно. В нише увидел Наташу, шифоньер и все плиты на ней. Зое не сказал ничего. Потом только: «Не мучился ребенок. Сразу задавило».
Зоя складывает руку на руку, сгибается, как будто ее бьют в живот, чтобы унять непроизвольную дрожь в теле. На ее лице глубокие морщины. Глаза небесно-голубого цвета обрамляют розовые глазницы — такие, которые бывают, когда долго плачешь. Ощущение, что слезы могут пойти из глаз в любую секунду.
После землетрясения Зоя начала курить. В Нефтегорске выжил один детский врач Игорь Свечников. Он сказал: «Сейчас вытащат ящик „Беломора“. Курите. Только это поможет. Больше ничего у меня нет». Закурили все
Ленина материли: все вокруг разрушено, а он как живой стоит.
Приехала комиссия из Москвы. Идут, военные по краям. Я как рванула в середину!
— В чем дело?
— Дети наши там, уже три дня не можем достать — ни живых, ни мертвых! Техники нет. Помогают только крайним домам, где подъехать можно.
— Разберитесь с женщиной.
Ночью дали трактор.
Проходишь мимо дома — полкровати торчит, висят ноги, придавленные плитой. Мы ничему уже не удивлялись. Как зомби ходили.
Покойников увозили — боялись эпидемии. Зоя сидела у дома, чтобы не увезли детей. Умерших фотографировали и под номерами хоронили: в Сабо, в Тунгоре, в Охе. Люди искали родных по этим фотографиям.
Наташу похоронили первой. Рядом место ветками в траншее закидали, чтобы никто не похоронил там.
Саша был живой три дня. Мы не знали, где его искать, а он оказался в подъезде в другом доме. Пацаны сказали: «Мы с Сашей разговаривали». Там свадьба была — он хотел поздравить, сказал: «Постойте возле школы, я сейчас». Зашел и остался в подъезде. Три дня провисел на одной ноге на перилах. Из него вытекла вся кровь. Если бы мы знали... Сначала откапывали живых.
Я ночами сидела около того подъезда. Потом спросили: «Женщина, во что он был одет?» Кивнули, ничего не сказали. Последний подъезд. Девять дней уже прошло. Меня выгнали — не хотели, чтобы я видела.
Я вообще тогда не спала. На даче уснула, проснулась — глаза слиплись от гноя, не открыть
Ресницы длинные были, я их все выдрала с кусками гноя.
Пошли с Василием, видим — флажок висит красный. Пакет лежит. Муж кивает: наш. Меня отправили за крестиком. Прибежала — пакета нет. Чуть с ума не сошла. На кладбище бегом — а они уже назад едут. Посадили в машину. Я дяде Васе дала — колотила кулаками, лупила. Даже не посмотрела на сына последний раз. Шофер сказал: «Женщина, поймите, мы торопимся, поселок землей засыпают». Все как в тумане.
Памятники заказали — не сделали, только деньги взяли. Заказали второй раз. Один памятник на двоих поставили.
В Южном квартиру дали — там жить нельзя было. Первый этаж, угловая, темень. Напротив стали строить дом высотный. Мы зимой приехали — холодище, окна со щелями. Начали сваи вбивать — дом ходуном заходил. Я как была в ночнушке — так босиком на снег вылетела.
Спать легли — слышим: по окошку вор лезет. Белье снимали с веревок. Мы не смогли там жить, переехали в Александровск-Сахалинский. Ни ремонта, ничего. Дядя Вася говорит: «Тебе оно надо? Мы уже одно землетрясение пережили».
Несколько лет назад приезжали в Южный, зашли к соседям. Свет горит днем. Окно в зале забито одеялами — дом напротив построили вплотную к лоджии. Белье, говорит, до сих пор воруют. Весь этот дом отдали нефтегорцам.
Я рядом с пятиэтажками ходить боялась. Я иду по дороге — на меня шофера матом: «Вон тротуар, не видишь? Слепая?»
Племянники у нас были, нас не оставляли одних. Меня дедом Морозом одели. С подарками, с палкой зашла. Смотрю — валенок нет, в носках пришла. Хохотали: куда валенки-то дел, дед Мороз? Как ноги не отморозил?
Соседи нас не любили. Потому что мы, нефтегорцы, деньги получили. Купили квартиру, мебель с рук. Потом случился дефолт — деньги пропали. А то, что мы детей потеряли, — никто об этом не думал.
Захожу на кухню — Вася тогда уже без ноги был на коляске — курит. Смотрю слезы льются у него... Муж когда умер, я утром проснулась одна. Тишина такая. Я не смогла встать. Боль в позвоночнике невыносимая была.
Телевизор работает целый день, бывает, и ночь. Под него Зоя засыпает. Ходит плохо. Далеко не может отойти — болит спина
«Ворона на столбе сидит. Раньше у воробьев на нашем доме гнезда были. Сижу весной, слышу — пищат воробушки. А ворона высиживает, выглядывает. Как рванула — гнездо выхватила. Воробей когтями за гнездо ухватился, она его вместе с гнездом волокет. Гнездо упало, ворона лапой придавила воробьюшку и клювом рвет. Перья полетели.
А один раз стрижи под окном гнездо сделали. Ремонт у нас — парни на лестнице цементом дом замазывают. Я говорю: там стриж, живьем замажете. Один кое-как послушал: нет там ничего, говорит, а потом дальше, дальше — вытащил стрижа и как кинет его на грядку. А ворона — откуда она видела? До чего чутье у ворон! — тут же, стрелой, схватила его с грядки и рвет. Живого! Жестокие вороны.
Я сама себя не узнаю. Раньше каждый год ездили 28 мая на кладбище, а в этом году чувствую — уже не смогу», — голос Зои обрывается.
Когда я уходила, Зоя Семеновна спросила меня: «Может, вы заберете торт?»
«Нет, это для вас», — говорю я.
«Мне стыдно», — говорит она.
А еще через мгновение: «Жаль, что так получилось, мы не хотели никуда переезжать, да нам и некуда было. Мы хотели жить в Нефтегорске», — говорит Зоя.
«Выхожу из детского сада — столб дыма черный»
Сергей Омшенецкий
Сережа сидит в маминой комнате перед трюмо. В руках — алюминиевый насос. За окном фонарь подсвечивает огромные снежинки. На Сахалине рано темнеет в зимнее время. Он смотрит в зеркало и представляет себя капитаном космического корабля. Мамины баночки, тюбики, пузырьки становятся кнопками на панели управления. Он нажимает на них — включает двигатели. Насос — это штурвал. Корабль летит сквозь звезды.
«Красивая мама была, — вспоминает Сережа. — Одевалась, ногти всегда красила»
Она родила его в 19 лет, работала прачкой, но покупала ему все самое лучшее. Сережа помнит, как мама гладила его шортики, рубашку, галстучек.
Когда они гуляли вдвоем, мама держала его за руку, а он спрашивал, в какой квартире живет бог и есть ли у него своя комната. Но если кто-то проходил рядом — замолкал. Стеснялся. Думал, что это неправильно — разговаривать с мамой при посторонних.
Мама была беременна, и они выбирали имя. Сережа говорил, что если будет девочка, назовем Машенькой, а если будет мальчик — Иванушкой.
В момент землетрясения в Нефтегорске Сереже было шесть лет. Они недавно переехали в трехкомнатную квартиру — Сережа, мама с отчимом и парализованный дедушка.
«Выхожу из детского сада — столб дыма черный. Думаю: не дай бог наша квартира. За мной пришла не мама, а девочка Таня: „Сегодня ты у нас будешь гостить“, — вспоминает Сережа. — Я такой: „Класс, пойдем!“»
На лестничной площадке в седьмом доме сидела мама Сережи и плакала. Ему сказали, что их квартира сгорела, а вместе с ней — дедушка, который ее поджег.
В выходные мама с отчимом любили поспать подольше. У мамы было пуховое одеяло — мягкое, теплое. Сережа помнит, как забирался к ним на кровать, укутывался в одеяло и спал вместе с ними.
Утром Сережа увидел выжженные окна и весь двор в пуху от маминого одеяла. Пух был везде: на деревьях, на земле. Он поднялся в квартиру. Она была черная: обои, мебель... Сережа помнит, что он открыл холодильник — там стояла банка прокисшего молока. Это было 27 мая 1995 года.
Следующую ночь он ночевал у Тани. Проснулся от холода в майке и трусах на руках у какого-то парня.
Ему казалось, что на поселок упала бомба и началась война. Провода оборвались, света не было. Кое-где горели дома
Отовсюду слышались крики. Он все время смотрел в сторону, где была мама, но ничего не мог разглядеть
У Сережи была повреждена нога, из головы хлестала кровь. Его положили на кровать. Чувствовались афтершоки. Мигала лампочка. Стена и кровать сильно шатались. Потом его пересадили в «КамАЗ». Водитель включил фары, и Сережа увидел: поселка больше нет. Только плиты и разрушенные дома. Дальше — пустота.
На следующий день шпарило солнце. Волосы на голове спеклись от крови. Сережа был заперт в кабине, не мог ходить. Он увидел отчима, стучал ему — тот не услышал.
Сережу на вертолете отправили в Оху, сделали операцию. Все кровати были заняты, в коридорах люди сидели на носилках. Его отправили в санаторий. Там Сережа нашел отчима, и они вместе вернулись в Нефтегорск на раскопки. Спали на полу на кухне дачи.
Сережа помнит как забрался на бульдозер и увидел: дым, пыль, краны поднимают плиты, много деревянных гробов, а рядом — завернутые тела с торчащими ногами и руками. Ему стало страшно. Он понял: так выглядит смерть. Взрослые ходили в респираторах — в воздухе уже был трупный яд.
Сережа спрашивал, что произошло. Отчим молчал. Позже он сказал, что мама погибла. Сережа плакал
«Мама читала мне сказку „Кукушка“. Больная мать просит у детей воды, а они говорят: „Сама принеси“. Она превращается в кукушку и улетает. Я думал, что плохо себя вел, поэтому мама превратилась в кукушку и улетела», — вспоминает Сережа.
В центре Охи им с отчимом дали двухкомнатную квартиру. Сережа опешил: в квартире был евроремонт 90-х — диван, стенка, два японских телевизора, магнитофон, большая кухня, вытяжка.
Первый Новый год после землетрясения. Сережа один. Звонок в дверь. Стоит женщина из социальной защиты с пакетом конфет и живой елкой до потолка. Она заходит и замирает: в квартире пусто — ни дивана, ни ковра, ни стенки. Вынесена кухня. У Сережи в комнате остались только его диван и стол. Все остальное отчим пропил за четыре месяца.
Потом они переехали в общежитие с тараканами. Палило солнце, а штор в комнате не было, стояли четыре панцирные кровати и шкаф. Сережа почти ничего не ел и все время был один. Ему было страшно. Он выходил на улицу с куском длинного пенопласта, клал его на плечо и говорил, что снимает сюжет для телевидения.
В общежитии отчим познакомился с женщиной. Мачеха лупила Сережу проводом, разбивала об его голову тарелки, заставляла называть ее мамой. Сережа не знал, что отчим ему не родной. В пьяном разговоре он услышал: «Да он вообще мне не нужен. Я его усыновил. Ленка умерла — жалко».
«Я был уличным котом. Спал зимой на рынке под открытым небом на деревянных поддонах», — рассказывает Сергей
Все время с фингалами, в рваных вещах, с самодельным дневником из разрезанной пополам тетради", — добавляет Сергей
Потом ему сказали, что отчим продал его квартиру в Южно-Сахалинске. Школу Сережа заканчивал в приюте. Позже ему вернули мамину фамилию. Сейчас он успешный фотограф в Москве.
«Если бы у меня была возможность хотя бы на минуту вернуться в то время, — говорит Сережа, — я бы хотел оказаться в той квартире, которая сгорела в 1995 году. Я стою около кресла, играет песня „Дым сигарет с ментолом“, а мама гладит белье».
