Эрнест Хемингуэй называл ее величайшей журналисткой всех времен, а среди людей, которых она считала своими друзьями, можно увидеть поп-идолов, главарей мафиозных кланов и президентов. Гибель одного из них — Джона Кеннеди — она расследовала с особым рвением, кропотливо выискивая одну нестыковку за другой. Она хотела подарить миру сенсацию, но судьба — или неизвестный преступник? — решила иначе. «Лента.ру» вспоминает удивительную жизнь и загадочную смерть Дороти Килгаллен — одной из главных американских журналисток XX века.
Горничная вызвалась проводить немолодого уже визитера к хозяйке. Та обитала в шикарном 16-комнатном таунхаусе на 68-й Восточной улице Нью-Йорка — практически в самом сердце Манхэттена, в паре кварталов от Центрального парка, как и пристало одной из главных звезд поколения.
Парикмахер и друг журналистки и ведущей Марк Синклер, прибывший к ней ровно к 08:30, как и было назначено, прошел вслед за служанкой по пустым комнатам третьего этажа в сторону спальни хозяйки.
Накануне она приехала домой довольно поздно. Закончив прямой эфир популярнейшего шоу канала CBS под названием What's My Line? — восьмой подряд за восемь воскресных вечеров, последовавших после летнего отпуска, — она заглянула в свой любимый бар в отеле Regency вместе с гостями программы и соведущими. Домой она отправилась около двух часов ночи.
И этим утром Дороти Килгаллен сидела на кровати, но по ее внешнему виду Синклер моментально понял: что-то не так. Хозяйка квартиры была с макияжем, а она никогда не позволяла себе ложиться спать, не умывшись. Кроме того, на ней был парик, в ушах — серьги. Тело прикрывала не обычная пижама, а синий пеньюар с халатом в тон.
Парикмахер смутно припоминает, как Килгаллен еще две недели назад рассказывала, что дочитала это произведение. Еще одна странность — на ней не было очков для чтения. Глядя на подругу, он кристально ясно понимал, что главная звезда американской послевоенной журналистики мертва.
Будущая прима нью-йоркской журналистики родилась в 1913 году почти на 1300 километров западнее — в Чикаго. Ее профессиональный выбор не был предрешен заранее, но точно никого не удивил: отец Дороти — Джеймс Килгаллен — был пусть не звездой первой величины, но точно весьма заметным репортером во всех изданиях, в которых ему довелось поработать.
Его история тоже не была простой. Католик с ирландскими корнями начинал карьеру в самом начале XX века в качестве простого телеграфиста в газете с громоздким названием The Chicago Daily Farmers and Drovers Journal, какие и носили в те годы многие региональные издания третьей величины. Ему тогда было всего 15 лет, однако вскоре он стал районным репортером в куда более солидном медиа — легендарном The Chicago Tribune.
Жизнь — а он переживет свою дочь почти на два десятилетия — успеет его помотать, но после смерти его назовут «идеальным репортером для любого редактора».
Неудивительно, что ради такого портфолио ему пришлось прилично покататься по Штатам. В начале 1910-х он уже сотрудничал с Associated Press и United Press — глыбами медиарынка той поры из топ-2, а незадолго до Первой мировой войны Килгаллен внезапно бросил перспективные холдинги и стал совладельцем газеты The Daily Boomerang в богом забытом городке Ларами: сейчас — третьем по величине в штате Вайоминг, но тогда своим домом его называли лишь около восьми тысяч человек.
Возможно, его дочь никогда бы не стала тем, кем стала, если бы в 1920-м, когда маленькой Дороти было уже семь лет, ее отец не устроился в International News Service ( в ту пору — третий большой игрок рынка, пытавшийся отобрать доли как раз у Associated Press и United Press.
Ради этой работы он переехал в Нью-Йорк, забрав с собой, конечно же, свою жену Мэй Ахерн, Дороти и ее годовалую младшую сестру Элеонору. Спустя всего полтора десятилетия в местной прессе можно будет встретить имена уже обоих Килгалленов.
Это был Бруклин 1920-х — омываемый Атлантическим океаном город в городе, в котором делал тогда первые криминальные шаги Аль Капоне; место, все еще считавшееся оплотом ирландцев, вынужденных уже мириться с наплывом евреев и итальянцев, но это они еще не знали про будущее Брайтон-Бич; совершенно контрастный район, где улицы для гротескно богатых людей соседствовали с районами, в которые те старались не соваться. Обитателей Бруклина, впрочем, вскоре максимально сблизит жестокий уравнитель той поры — Великая депрессия.
Но до того стремительно взрослеющая Дороти Килгаллен заглядывалась через мосты на Манхэттен, в котором спустя четыре десятилетия она встретит смерть. После этого ее в нарушение всех правил отвезут на вскрытие в морг не по месту жительства, а именно сюда, в Бруклин.
Дороти Килгаллен окончила переживавшую непростые времена некогда престижную школу Эразмус Холл и поступила в частный католический колледж Нью-Рошель. Учеба быстро наскучила ей, и Килгаллен бросила ее уже через два семестра, решив пройти путь, проторенный отцом. Журналистика очаровывала ее, и это чувство было взаимным.
Вот только профессия в те годы не делала звездами своих адептов из числа женщин. Нет, они могли писать, но разве что колонки о домашних делах или обзоры показов мод. Если нужно было припереть к стенке проворовавшегося чиновника, расследовать преступление или задать неудобный вопрос предполагаемому коррупционеру, то в дело вступали суровые мужчины под 40 в широкополых шляпах с вечно полуистлевшими сигаретами, намертво прилипшими к уголкам ртов, а то и вовсе с трубками.
Едва повзрослев, она устроилась в New York Evening Journal — относительно серьезное издание, о существовании которого в современной Америке едва ли кто-то вспомнит. Но тогда у него было важное отличие от других средних игроков — оно входило в медиаконгломерат Уильяма Херста Hearst Communications, на десятилетия определившего, что такое и как должна выглядеть желтая пресса, и уже тогда владевшего такими медиа, как Cosmopolitan, Harper’s Bazaar и International News Service, в котором и работал Килгаллен-старший.
Доподлинно неизвестно, поспособствовал ли отец трудоустройству дочери в соседнее СМИ, но это в любом случае не запятнало его репутацию. К середине 1930-х Дороти Килгаллен дала понять, что за нее никому не придется краснеть.
Первые несколько лет в профессии, в которую Килгаллен попала еще до своего 18-летия, она набиралась житейского и журналистского опыта. Юной журналистке не доверяли большие материалы, поэтому она постепенно прогрызала себе дорогу к признанию крошечными материалами про заваленные мусором нью-йоркские улицы вперемешку с подборками главных городских слухов.
Постепенно пробивной характер Килгаллен начал приносить ей локальные успехи, причем первым стало появление на большом экране. В 1936 году она сыграла роль репортера в картине «Грешник забирает все» не самого успешного голливудского режиссера Эррола Таггарта. Так ей удалось познакомиться и поработать с исполнившим главную роль актером Брюсом Кэботом. Несколькими годами ранее тот ворвался в сердца зрителей, исполнив одну из главных ролей в фильме «Кинг Конг».
Роль нужна была Килгаллен не ради величия — она обзавелась нужными знакомствами и погрузилась в действительно очень романтичный и привлекательный мир американского кино первой половины XX века.
В год выхода картины она отважилась еще на одну авантюру. Вместе с двумя именитыми репортерами из других нью-йоркских газет Килгаллен отправилась в кругосветное путешествие. Позднее в прессе это соревнование получит название «Вокруг света за 20 дней», но до его начала, конечно, мало кто понимал, какое число в этом названии получится в итоге.
Задумка организаторов неформального соревнования была простой: показать людям, что путешествия на большие расстояния перестали быть чем-то эксклюзивным и доступным лишь единицам. Поэтому три репортера отправились в путь с единственным условием: передвигаться можно исключительно на таком транспорте, какой может позволить себе среднестатистический американец, пусть и подкопив предварительно денег на отпуск.
30 сентября 1936 года троица стартовала из Нью-Йорка. Перелетев из одного аэропорта штата Нью-Джерси в другой рейсом American Airlines, участники пересели на дирижабль «Гинденбург» компании Deutsche Zeppelin-Reederei — тот самый, который спустя полгода практически здесь же, в Лейкхерсте, потерпит эпичное крушение и положит конец эре гражданского дирижаблестроения.
Но осенью 1936 года все пассажиры без проблем пересекли Атлантику, добравшись до немецкого Франкфурта. Путешествие продлилось 58 вместо 54 часов, что сорвало будущие пересадки, поэтому репортеры разделились, построив альтернативные маршруты.
Килгаллен самолетом добралась до Мюнхена, а оттуда поездом — в итальянский Бриндизи. Там она снова села в самолет до Афин, побывав в дальнейшем стараниями летчиков Imperial Airways в Басре, Багдаде, Карачи, Дели, Калькутте и других городах, чтобы позволить себе наконец небольшую передышку в Бангкоке. К тому времени девушка уже на несколько дней отставала от будущего победителя, но все же попыталась нагнать его: Гонконг, Манила, Гуам, Гавайи, Гонолулу и, наконец, Сан-Франциско. Оттуда еще парой самолетов Килгаллен добралась до Нью-Йорка.
Вся поездка отняла у нее 24 дня и 12 часов, победитель же — Герберг Экинс из New York World-Telegram — управился за 18 дней и 14 часов. Несмотря на поражение, Килгаллен, к которой как к женщине-журналисту было приковано особое внимание, обзавелась тем, что сейчас назвали бы личным брендом. За ее телеграммами из разных уголков планеты следили сотни тысяч читателей, а после финиша она была удостоена приема у мэра Нью-Йорка.
Решив не останавливаться на достигнутом, 23-летняя журналистка оперативно — пока не угас интерес публики — написала и издала книгу «Кругосветная девушка», которая в 1937 году легла в основу фильма «Улетай, детка». Ее герои — репортер Торч Блейн и ее бойфренд-детектив — во время кругосветки расследовали убийство, а главную роль сыграла Гленда Фаррелл, одна из звезд первой величины 1930-х.
Успех картины был настолько ошеломительным, что репортер Торч Блейн, воплощенная Фаррелл на экране, появилась еще в восьми фильмах. К ним, впрочем, Килгаллен никакого отношения не имела.
Кстати, поговаривают, что образ Блейн — то есть, получается, самой Килгаллен, пусть и транзитом через Фаррелл, — особенно сильно вскружил голову 24-летнему Джерри Сигелу. Тогда его имя никому ни о чем не говорило, но именно в те годы он активно разрабатывал вселенную одного из самых известных героев комиксов в истории — Супермена. И под впечатлением от Блейн он придумал для комиксов образ Лоис Лейн — сначала девушки, а потом и жены главного персонажа.
Премьеру «Улетай, детка» Килгаллен наверняка смотрела в Голливуде. Кругосветка и обрушившаяся после нее на совсем еще молодую журналистку популярность сделали свое дело: ее отправили в Лос-Анджелес, чтобы еженедельно снабжать читателей по всей стране самыми свежими сплетнями и слухами. В каком-то смысле это можно назвать таблоидной журналистикой, но до откровенной грязи Килгаллен никогда не опускалась, предпочитая пикантность пошлости.
В 1938-м ее отозвали обратно в Нью-Йорк, чтобы доверить колонку «Голос Бродвея». Но выходила она не только в New York Journal-American, но и еще в 145 изданиях, входивших в медиаимперию Херста.
Посвящены они были преимущественно событиям из-за кулис нью-йоркского шоу-бизнеса, однако нередко 25-летняя журналистка высказывалась по вопросам организованной преступности и политики — сфер, которые в Америке тех времен пересекались непозволительно часто.
Материалы Килгаллен пользовались большой популярностью, и вскоре журналистка перевезла себя и всех членов своей семьи на Манхэттен. В одной просторной квартире с ними она будет жить вплоть до своего замужества: построив карьеру, Килгаллен взялась за личную жизнь. Ее избранником стал актер-многостаночник Ричард Коллмар (для друзей — просто Дик), игравший и в театре, и в кино, и на телевидении, и даже в радиопостановках. Его обожали на Бродвее, но сам он всегда больше тяготел именно к радио, и до широкого распространения телевизоров именно этот вектор развития карьеры справедливо казался наиболее выгодным и ему самому, и многим его коллегам.
Они поженились в 1940-м и не стали медлить с детьми: Дороти было уже 27 и, по меркам тех лет, она считалась уже едва ли не старородящей. Сын Ричард родился в 1941-м, спустя два года появилась на свет дочь Джилл, а сильно позже, в 1954-м, пара решится на третьего ребенка — сына назвали Керри.
Этот брак вовсе не был приторно-слащавым, да и вообще, строго говоря, не удался, однако супругам за все годы совместной жизни удалось избежать сколько-нибудь значимых публичных скандалов. Немалую роль в этом сыграло и то, что в 1945-м они стали ближайшими коллегами, начав вести утреннее шоу «Завтрак с Дороти и Диком» на принадлежавшей Херсту радиостанции WOR. Забегая вперед, с 1953 года в эфир они будут выходить прямо из своего пятиэтажного таунхауса на 68-й Восточной улице в Манхэттене, причем будут стараться работать исключительно в прямом эфире, не прибегая к записи.
У Килгаллен к тому моменту уже накопился достаточный опыт в ипостаси ведущей — ее шоу «Голос Бродвея», названное так же, как и известная теперь всей стране газетная колонка, выходило в эфир нескольких радиостанций в годы Второй мировой.
Порой к ведущим присоединялись именитые гости, впрочем, и сама журналистка к тому времени уже была звездой национального масштаба. Она вела полубогемный образ жизни, не забывая, конечно, ни о детях, ни о муже, ни о работе на радио и в газете. Но и времени для бесконечных тусовок в клубах Нью-Йорка у нее тоже оставалось предостаточно.
Там Килгаллен, активно интересовавшаяся музыкальной сценой города, познакомилась, например, с Джонни Рэем, которому была уготована роль главной сенсации музыкальной сцены начала 1950-х, практически сформировавшим, по мнению многих критиков, рок-н-ролл как жанр.
Рэй, по мнению исследователей жизни журналистки, был для нее больше, чем просто другом, на что могла повлиять систематическая неверность Коллмара: пойманный однажды с любовницей, он не только не превратился в примерного мужа, а окончательно перестал скрывать свои интрижки. Разводиться в консервативной Америке 1950-х католики, конечно, не посмели.
Другим близким товарищем Килгаллен был Фрэнк Синатра, выпустивший дебютную пластинку чуть раньше Рэя — в 1946-м. Правда, позднее между ним и журналисткой пробежала кошка. В 1956-м Килгаллен опубликовала цикл материалов «Настоящая история Фрэнка Синатры», разошедшийся колоссальным тиражом. Музыкант обиделся, что некоторые его секреты стали достоянием общественности, и крайне нелестно отзывался об авторе текстов во время концертов, отпуская уничижительные замечания о ее внешности. Впрочем, в присутствии прессы он так ни разу и не прокомментировал ни эти статьи, ни свою дружбу с их создательницей.
Если у Дороти Килгаллен и были неприятели в начале 1950-х, то им можно только посочувствовать. В те годы жить в Нью-Йорке и не сталкиваться постоянно то с колонками журналистки, то с ее голосом по радио и так было непросто, а в 1950-м она еще и начала появляться на экранах телевизоров.
Шоу What's My Line? выходило в прайм-тайм и могло похвастаться в первую очередь именитыми ведущими. Они задавали наводящие вопросы гостям — простым американцам, — пытаясь угадать, кем те работают. Незатейливая обертка обрекла шоу на грандиозный успех: три премии «Эмми» и один «Золотой глобус», 700 выпусков, большая часть которых, правда, была утрачена, и крепкие позиции в списке 100 лучших телешоу всех времен, составленном журналом Time.
Партнерами Килгаллен стали Арлин Фрэнсис — одна из первых женщин на американском ТВ, которой дозволено было говорить не только о музыке и драматических семейных историях, и издатель Беннет Серф, известный в первую очередь своей любовью к каламбурам и колким шуточкам.
Все началось с того, что ранним утром 4 июля 1954 года жена Шеппарда Мэрилин была забита до смерти в своей постели неизвестным предметом. Вся спальня была в крови, но отдельные капли нашли и в других комнатах дома на берегу озера Эри, где супруги накануне вечером принимали гостей.
Шеппард — блестящий 31-летний остеопат с докторской степенью — уснул на кушетке вечером. По его словам, ночью его разбудили крики жены: он помчался в спальню, где заметил неизвестного белого мужчину, моментально был сбит им с ног и потерял сознание, однако вскоре пришел в себя.
«Я посмотрел на свою жену, кажется, проверил ее пульс и понял, что она мертва. Думаю, после этого я инстинктивно или подсознательно побежал в соседнюю комнату, где спал наш ребенок, чтобы убедиться, что ему ничего не угрожает. После этого мне показалось, что я услышал шум внизу», — расскажет Шеппард в суде.
Собака супругов так и не залаяла, а их сын спокойно спал в соседней комнате, пока кто-то убивал его мать с особой жестокостью. По мнению прокуратуры, этим кем-то был сам Шеппард. Ему предъявили обвинения, а пресса штата Огайо подключилась к травле с такой энергией, что один из федеральных судей скажет годы спустя: «Если когда-либо и был суд, устроенный газетой, то это прекрасный пример. И наибольшее коварство проявило издание Cleveland Press. По какой-то причине оно взяло на себя роль и обвинителя, и присяжных, и судьи».
«Почему Сэм Шеппард не в тюрьме?» и «Прекратите тянуть время и заберите его!» — вот лишь пара заголовков, которыми журналисты пытались влиять на следствие, пребывая в полной уверенности относительно того, как на самом деле развивались той ночью события. Полицейские не сильно сопротивлялись, как, впрочем, и присяжные: Шеппард был арестован, а позже, в декабре того же года, приговорен к пожизненному заключению.
Именно тогда в дело впервые вмешалась Килгаллен. Газета New York Journal-American посвятила этому первую полосу и выпустила материал с заголовком «Дороти Килгаллен шокирована приговором и верит в его изменение».
Много лет спустя Килгаллен на какой-то встрече с поклонниками рассказала: судья, который занимался делом Шеппарда, еще до этапа отбора присяжных сказал ей, что подозреваемый «чертовски виновен и в этом не может быть сомнений». Среди тех, кто слушал журналистку на той встрече, был адвокат Шеппарда Фрэнсис Бейли, все эти годы безуспешно подававший одну апелляцию за другой. Однако именно свидетельство о том, что судья еще до начала процесса считал обвиняемого виновным, давало Бейли возможность оспорить итоговый вердикт.
Шеппард отсидел 10 из 12 лет и был выпущен еще до окончательного пересмотра приговора. Благодаря этому он успел встретиться с Килгаллен и лично поблагодарить журналистку за ее позицию и показания.
Для Фрэнсиса Бейли то дело стало трамплином к вершинам американской юриспруденции. У него будет немало славных и громких побед, но по иронии судьбы однажды ему доведется защищать в суде обвиняемую в ограблении банка внучку медиамагната Херста — того самого, на которого работала многие десятилетия Килгаллен.
Шеппард же после тюрьмы попытался вернуться к хирургии, но потерял все навыки. Во время одной из операций он повредил пациентке артерию, из-за чего она умерла на следующий день. После этого он ушел из медицины, увлекся рестлингом, провел около 40 боев и даже был вполне успешен. Но спортивной карьере, как и медицинской, мешало то, что Шеппард был практически постоянно пьян.
Его сын — тот самый, что 4 июля 1954 года спал в соседней с матерью комнате, — посвятил всю жизнь обелению имени отца, и ему удалось это сделать. В 1997-м, спустя 43 года после той страшной ночи на берегу озера Эри, ДНК-тест подтвердил, что в доме была кровь не только Сэма Шеппарда и его жены, но и еще одного человека — настоящего убийцы. Установить его личность так и не удалось.
Пока Шеппард был еще в тюрьме, Килгаллен пришлось начать и другое расследование. 22 ноября 1963 года журналистку, как, впрочем, и всю страну, потрясло убийство президента США Джона Кеннеди. Килгаллен считала молодого президента своим другом: бывала у него в гостях в Белом доме и даже брала на эти встречи сына.
«Американский народ только что потерял любимого президента. Это мрачная глава в нашей истории, но мы имеем право прочитать каждое слово из нее», — написала она в своей колонке через неделю после того, как Кеннеди застрелили в Далласе.
Позже, в сентябре 1964 года, Килгаллен назовет смехотворным заключение расследовавшей преступление Комиссии Уоррена о том, что предполагаемый преступник — Ли Харви Освальд — действовал в одиночку. Но выводы следствия — как официальные, так и предварительные, добытые инсайдерами, — она считала маловероятными задолго до этого.
В то время все жители страны рассматривали фотографии с места преступления, вчитывались в противоречившие друг другу показания очевидцев, создавали многочисленные конспирологические теории, подпитываемые рисунками диванных баллистиков. У Килгаллен не было никаких собственных данных, чтобы выйти за пределы парадигмы «верю — не верю». Пока не было.
24 ноября 1963 года во время перевода из полицейского управления в окружную тюрьму Освальда застрелил владелец ночного клуба Джек Руби. Килгаллен решила сфокусироваться именно на нем. В вышедшей после второго за два дня громкого убийства колонке она сочла немыслимым, что Руби свободно зашел в штаб-квартиру полиции Далласа. В смерти Освальда она видела попытку неких сил замести следы, констатировав, что невозможность суда над подозреваемым в убийстве президента вселяет в нее ужас.
«Вот почему так много людей говорят, что в гибели Освальда есть что-то странное, как есть и что-то подозрительное в том, как вообще расследовалось убийство Кеннеди», — написала она.
Килгаллен повезло — Руби был большим поклонником ее таланта. Перед началом и во время суда по делу об убийстве Освальда журналистке удалось провести с ним несколько почти приватных встреч — в присутствии лишь адвоката.
По словам подруги журналистки, писательницы Ли Израэль, которая однажды напишет книгу про Килгаллен, Руби уважал ее больше, чем любого другого репортера. Килгаллен даже удалось заполучить секретные стенограммы показаний подсудимого для Комиссии Уоррена, которые она, конечно же, опубликовала, вызвав, как поговаривают, гнев главы ФБР Джона Эдгара Гувера.
А еще она выяснила, что за три недели до убийства Кеннеди Руби встречался в своем клубе, считавшимся пристанищем далласских гангстеров, со своим другом — офицером местной полиции Джей Ди Типпитом, убитым через считаные минуты после покушения на Кеннеди. Его убийцей тоже называли Ли Харви Освальда. Во всяком случае, на этом настаивали следователи, но Килгаллен быстро нашла людей, которые не смогли опознать в Освальде человека, стрелявшего в Типпита.
Это лишь укрепило журналистку в мысли, что существует заговор.
Вернувшись в Нью-Йорк, Килгаллен доверит нескольким друзьям, в том числе Израэль и парикмахеру Чарльзу Симпсону, страшный секрет: она обнаружила нечто, что должно раскрыть тайну убийства Джона Кеннеди. В самом конце судебного процесса, когда Руби был признан виновным и приговорен к смертной казни, Килгаллен написала, что «вся правда не была рассказана».
Несмотря на публичность журналистки, ее расследование на самом деле было тайной. Она несколько раз ездила в Новый Орлеан и, как казалось ее окружению, напала на след. Накануне одного из таких визитов в Луизиану она бросила вскользь: «Если бы не те люди узнали то, что я знаю об убийстве Джона Кеннеди, это стоило бы мне жизни».
Парикмахеру Марку Синклеру она рассказала, что ей поступали угрозы. Опасаясь за свою жизнь и благополучие своей семьи, она даже купила пистолет. Но если у нее и был повод воспользоваться им, то она не успела этого сделать.
Джек Руби, подозреваемый в убийстве Освальда, наверняка узнал о смерти Килгаллен из газет. Он пережил столь любимую им журналистку лишь на год с небольшим и умер в начале января 1967 года. К тому моменту решение суда Далласа отменили после апелляции, и он, возможно, мог бы рассчитывать на менее суровое наказание — например, пожизненное заключение.
Но до повторного рассмотрения дела не дожил и он — приговор первой инстанции привело в исполнение его собственное тело: тромбоэмболия легочной артерии на фоне рака легких. Время смерти объявили врачи того же госпиталя, в котором в последний раз наполнили воздухом легкие Джон Кеннеди и Ли Харви Освальд.
Странное дело. Накануне смерти Килгаллен отправилась в столь любимый ею бар в отеле Regency. Компанию ей составили гости прошедшего эфира и соведущие. И еще один человек. Свидетели утверждают, что с ним она уединилась в одной из кабинок для приватного разговора.
Журналист-расследователь Марк Шоу, написавший о смерти Килгаллен книгу «Репортер, знавший слишком многое», утверждает, что им был Рон Патаки — грезивший карьерой в армии молодой человек, пытавшийся пройти программу отбора в Стэнфорде, но провалившийся, а потому начавший блеклую карьеру в журналистике.
Ли Израэль, не называя конкретное имя, писала еще в 1980-х, что Килгаллен накануне гибели не была одинока, но имела в виду явно не ее гулящего супруга. Килгаллен познакомилась с Патаки во время какого-то пресс-тура по Европе, и, несмотря на 12-летнюю разницу в возрасте, между ними вспыхнула страсть. Сам он вплоть до момента своей смерти в 2022 году утверждал, что их связь была чисто платонической, но вряд ли кто-то из ознакомившихся с любовной перепиской пары в это поверит.
Одним из тех, кто читал письма, как раз и был Марк Шоу. Он считает, что место смерти Килгаллен было на самом деле инсценировкой: на прикроватной тумбочке стояли пустая бутылочка из-под снотворного и стакан. Он предполагает, что убийца журналистки пришел в квартиру вместе с ней. Об этом же рассказал муж погибшей, вот только нью-йоркские полицейские даже не удосужились снять отпечатки пальцев.
Встречи с неизвестными осведомителями в Новом Орлеане могли бы пролить свет на последнее расследование Килгаллен. Шоу уверен: журналистка вышла на след Карлоса Марчелло — лидера новоорлеанской мафии. Его имя впервые будет упомянуто в связи с удавшимся покушением на президента лишь в конце 1970-х. Тогда юрист Роберт Блейки в своей книге напишет, что Руби был едва ли не поверенным Марчелло в Далласе; и более того — с ним якобы лично и очень хорошо был знаком Ли Харви Освальд. Возможные мотивы гангстера неизвестны, однако сторонники теории заговоров полагают, что младший брат убитого президента — генеральный прокурор США Роберт Кеннеди — был связан с мафией некими тесными договоренностями.
Узнать истину об этом не удастся. Кеннеди-младший, к слову, тоже метивший в президенты, был убит в июне 1968 года. Марчелло, если верить показаниям некоторых его сокамерников, признавался в причастности к убийству Кеннеди-старшего, но и сам умер в заключении в 1993-м после серии инсультов. Впрочем, ему было 88 лет.
Говорят, Дороти Килгаллен хранила у себя дома все материалы, связанные с убийством Кеннеди. Их не нашли, но их копию, если верить слухам, журналистка передала подруге, а та на следующий день скоропостижно скончалась.
Тогда, в 1965 году, патологоанатомы пришли к выводу, что смерть Килгаллен стала следствием передозировки алкоголя и снотворного препарата секонала, который журналистка получала по рецепту. Однако Шоу нашел альтернативное и нигде не публиковавшееся заключение, согласно которому она — добровольно или нет — принимала еще два барбитурата — туинал и нембутал. Тесты также показали наличие остатков неизвестного порошка на стакане, найденном у ее кровати. Не исключено, что человек, который проводил ее домой в ту ночь, подсыпал что-то в напиток.
Доктор Майкл Баден, который впоследствии стал главным судебно-медицинским экспертом Нью-Йорка, сказал Ли Израэль, что концентрация препаратов в крови Килгаллен была ошеломляюще высокой и достаточной, чтобы убить ее. Но полиция исключила самоубийство и не обнаружила в ее смерти ничего, что позволило бы заподозрить убийство. Дело было закрыто, а расследование никогда не возобновлялось, несмотря на многочисленные требования.