«Лента.ру» совместно с Национальным центром исторической памяти при Президенте Российской Федерации продолжает цикл материалов «Без срока давности», посвященный преступлениям нацизма. Не менее пяти миллионов человек было угнано с оккупированных территорий СССР для рабского труда в Третьем рейхе. Судьба этих людей — «рабочих с Востока», или остарбайтеров, сложилась по-разному: одни погибли от непосильной работы или жестокого обращения, другие выжили и после войны вернулись на родину, третьи решили остаться за рубежом. Нацисты искорежили жизнь огромному количеству советских граждан: они насильно разделяли семьи, со смехом отнимали детей у матерей. Многие подробности злоключений тех, кто не по своей воле оказался в стане врага, стали известны лишь спустя десятилетия после завершения боевых действий. Эти люди стеснялись своего прошлого, считали позором годы в немецком рабстве и всю жизнь скрывали свой трагический опыт не только от властей и соседей, но и от собственных детей.
«Однажды к нам в барак пришли немцы в гестаповской форме и стали отбирать детей по признаку: светлые волосы, светлая кожа, светлые глаза, без физических недостатков, — так начиналась история Людмилы Руденковой (в замужестве Ермолюк). — Проверили группу крови и, кто им подходил, повезли в Германию».
Около 150 советских детей в возрасте от 6 до 14 лет оказались в лагере смерти Заксенхаузен. Их отправили на карантин и оградили от всяких контактов. Ослабевших и заболевших куда-то уводили — и больше их никто никогда не видел. Тех же, кто прошел жесткий отбор, начали возить в военный госпиталь на сдачу крови.
Людмила Руденкова вспоминала уже в пожилом возрасте: «Нас обучали немецкому языку и арифметике. Кто был маленьким, тот совсем забыл родной язык. Шло спланированное онемечивание наших детей».
В один из дней немцы отобрали самых маленьких детей, которые забыли свои имена и родную речь. Вскоре их увезли в специальный детский дом, где из малышей собирались вырастить истинных арийцев. Как сложилась их судьба, так и осталось неизвестным. Вероятнее всего, они никогда не узнали тайну своего происхождения и всю жизнь считали себя носителями немецкой культуры. Нацизм не только отнял жизни у миллионов людей, он круто изменил судьбу сотен тысяч других — от взрослых до самых юных.
Стирание и переписывание национальной идентичности, онемечивание советских людей (небольшого их числа по сравнению с теми, кому была уготована смерть) были прописаны отдельным пунктом в печально известном плане «Ост». Но после срыва блицкрига немцам тем более пришлось спешно искать резервы для пополнения истрепанных под Москвой частей вермахта. Выдернутых с немецких заводов и фабрик мужчин требовалось в срочном порядке заменить — и на эту роль определили советских невольников.
Так в Германии и порабощенных ею странах (Польше, Чехии, Австрии, Франции и других) оказалось около пяти миллионов граждан СССР. Две трети из них — выходцы из Украинской ССР, деревенские и сельские жители, никогда прежде не покидавшие своих областей, а порой и районов. В иерархии подневольных рабочих немцы чаще всего отводили им место на самых низших ступенях. Не менее трети насильно вывезенных составляли подростки в возрасте 12-14 лет, а к ноябрю 1943-го на работы стали угонять и десятилетних.
При этом сначала нацисты пытались полагаться на добровольцев. Оккупационные власти проводили агитацию, обещая советским гражданам счастливую жизнь, достойную оплату и приличные условия труда в Германии. Были те, кто поверил этим посылам и сам приходил на пункты вербовки, спасаясь от разрухи, голода и безработицы, созданных оккупантами. Но их было немного, да и те довольно быстро поняли, как жестоко были обмануты. Большую часть остарбайтеров отправляли в Германию принудительно — силами армии и оккупационной полиции.
Женщин угнано было немногим больше, чем мужчин. И тех и других эксплуатировали в сельском хозяйстве, на добыче полезных ископаемых, производстве оружия и металлопродукции, железнодорожных работах. Производительность мужчины-остарбайтера приравнивалась к 60-80 процентам от производительности немецкого работника. Производительность женщины оценивалась в 90-100 процентов в сравнении с немками.
Остарбайтерам заглядывали в рот и осматривали зубы, щупали мускулы, фотографировали с порядковым номером на одежде. Одни попадали на заводы и фабрики, другие — батраками к фермерам, третьи становились прислугой в зажиточных семьях. Дальнейшая судьба человека зачастую зависела от воли случая — а вернее, от характера хозяина, которому он достался. Одни немцы измывались над своими рабами, селили их в хлеву вместе со скотом и не считали за людей. Другие же относились к остарбайтерам сносно и по крайней мере видели в своих работниках живых людей. Но большинство остарбайтеров, конечно, о таком отношении могли только мечтать.
Тяжелее всего приходилось тем, кто попадал на крупные промышленные объекты. Там невольники жили в неотапливаемых бараках и работали по 18 часов в сутки в тяжелейших условиях. Уровень смертности зашкаливал, и, конечно, ни о какой медпомощи речи не шло.
«Фашисты — это не люди, — констатировал один юный современник Великой Отечественной, решивший взять в руки оружие, чтобы мстить. — Люди не могут так ненавидеть. Даже не знаю, откуда в них такая ненависть, ведь это они пришли на нашу землю».
Многие бывшие остарбайтеры стыдились своего прошлого, считая работу на Германию несмываемым позором. Жительница глухой сибирской деревни Лидия Шведова, угнанная из Украинской ССР еще несовершеннолетней, как-то случайно проговорилась учительнице местной школы Надежде Калякиной — и затем со слезами умоляла не выдавать эту тайну при ее жизни.
«Вся жизнь была сломана, — рассказывала Шведова своей собеседнице. — Я только что окончила семь классов и собиралась поступать в сельскохозяйственный техникум. Еще вчера выступала активно на комсомольском собрании, а сегодня молила бога, чтобы об этом никто не рассказал немцам».
Так, часто к лицу и рукам девушки привязывали на ночь раздавленный чеснок — после этого образовывались язвы, не заживавшие еще очень долго. Но никакие ухищрения не помогли: 20 апреля 1942 года молодежь из деревни, где жила Лидия Шведова, полицаи и немцы согнали на станцию для отправки в рейх.
«Крик и рев стоял ужасный, — свидетельствовала Шведова. — Разбирали доски пола вагона и лезли, падая между рельсами, только бы спастись от плена».
Лидии пришлось работать в столовой на железнодорожной станции — мыть посуду, помогать повару. Нередко ей доставалось то, что не доели посетители, поэтому девушка по сравнению со многими другими остарбайтерами хотя бы не голодала.
Во время бомбардировки здание вокзала сильно пострадало, и Шведову зажало в нем обрушившимися кирпичами и стеной. В этом каменном мешке она простояла два дня, перекрикиваясь с другой девушкой-остарбайтером, оказавшейся в похожей ситуации. Нашли их почти случайно.
Историю своей жизни в Германии она долго скрывала даже от собственных детей — боялась, что это может негативно отразиться на их судьбе. Когда немецкое правительство стало выплачивать компенсацию узникам концлагерей, насильно угнанным в Германию, старшая дочь предложила оформить необходимые документы, однако мать категорически отказалась. Ее буквально упрашивали помочь внучке получить квартиру.
«Это мой позор, и никакие фашистские деньги его не смоют», — следовал один и тот же ответ.
Юрий Глушко из села Сокиринцы Черниговской области рано остался один: умерла мать, а отец ушел к другой женщине. Когда пришли немцы, местные полицаи одним из первых зачислили его в группу для отправки в Германию — как никому не нужного сироту. Глушко тогда едва исполнилось 16 лет. Но забирали и тех, у кого были родители.
7 июня 1942 года отобранная на работы молодежь явилась к точке сбора. Взрослые дали им в дорогу продукты, собрали нехитрый скарб и для Юрия.
«За нами шли матери до спуска с горы, а пацаны бежали аж за село, пока пыль из-под копыт не застлала дорогу, — вспоминал он уже в преклонном возрасте. — Настроение у всех было подавленным, так как картина прощанья была жуткая».
На пересылке парень познакомился с земляком Виктором. Тот предложил вместе бежать. Глушко отказался, но обещал молчать. Ночью раздались выстрелы с вышек и забор осветился прожекторами. Немцы обнаружили попытавшегося осуществить свой замысел Виктора, схватили его и повесили на колючей проволоке. В назидание остальным тело провисело больше суток.
В пути будущих остарбайтеров кормили несъедобной баландой. Чтобы справлять нужду, они пробили дыры в полу вагона и тем самым спаслись от тяжелых запахов, усиливавшихся с наступлением жары. В польской Гдыне украинскую молодежь обрили наголо, провели санобработку, помыли. У каждого сняли отпечатки пальцев и выдали синие знаки с белой надписью OST. У всех до единого новоявленных остарбайтеров появилось личное дело.
«На нарах была постелена солома, закрытая брезентом, укрывались тоже брезентом, без подушек, — отмечал Глушко. — Женщины жили отдельно в отгороженных бараках».
В конце концов группу, в которой оказался уроженец Черниговщины, отправили в город Бромберг (ныне Быдгощ в Польше). Построив мужчин на плацу, им поведали о «могуществе великой Германии», ее фюрере и скорой победе над СССР. Глушко и его односельчанам выпало участвовать в строительстве гигантского нефтепровода с Кавказа в Третий рейх.
В группу землекопов отобрали наиболее крепких парней. Вместе с ними работали советские военнопленные.
Ему пришлось рыть траншею для прокладки труб большого диаметра. Надзирателями служили польские националисты, ненавидевшие русских и украинцев. Спустя несколько месяцев из-за большой нагрузки и плохой кормежки силы окончательно оставили Глушко. Он отказался копать, после чего надзиратель вытащил его из траншеи за воротник и начал избивать.
«Я кричу: "Убей меня здесь и закопай вместе с трубами". А он злился и поддавал мне под ребра, пока не позвали мастера, и он перестал издеваться надо мной, — продолжал бывший невольник. — Тот поляк подошел ко мне и давай еще ругаться, говорит: "Псякрев, свинья большевицкая, мы всех вас сховаем до ямы"».
На следующее утро Глушко отказался выходить из барака из-за болезни. Его отправили в санчасть. Доктором оказался украинец с Полтавщины. Он поспособствовал переводу Юрия на более легкие работы.
Глушко работал на ферме, убирал картошку и кое-что забирал себе — так удалось продержаться до следующего перевода. С июля 1943 года он работал у бауэра, то есть частного землевладельца, молотил хлеб. По мере продвижения линии фронта на Запад его одолевали мысли о побеге. Вскоре поступила директива об эвакуации фермерских хозяйств из Польши в Германию.
Глушко укрыли польские крестьяне. В январе 1944-го пришли части РККА. После проверки Смерша его зачислили в действующую армию.
Масштабы нацистских злодеяний поражают воображение — многие цифры кажутся немыслимыми. В одном только небольшом Мстиславском районе Могилевской области Беларуси захватчики зверски убили около 2500 мирных жителей и вывезли в рабство более 1000 человек.
Война разлучила семью Власенко из Мстиславля: отца забрали на фронт, старший сын ушел в партизаны, а 13-летнюю Надежду угнали на работы в Германию. Трудиться ей пришлось у бауэра, который оказался садистом, — она день за днем терпела унижения и побои.
«После очередных побоев, не выдержав издевательств, она убежала от хозяев, — рассказывала дочь узницы Татьяна Морозова. — Несколько дней скиталась по Германии. Шла лесом, пряталась в оврагах, питалась тем, что найдет на поле. Потом ее обнаружил патруль, отвел в комендатуру. Она очень боялась, что убьют».
После допроса Надежду отправили работать на другого хозяина, который относился к ней лучше, — по крайней мере не бил. Вместе с другой девушкой из Белорусской ССР, которую звали Наталья Селезнева, они постепенно приспособились к жизни на чужбине. Учили хозяйских детей русскому языку, те их — немецкому.
«Так вдвоем и дождались Победы, — заключала Морозова. — Освободили их американцы. Им предлагали красивую жизнь в другой стране, но девчонки не променяли свою родину».
Лилии Дерябиной еще не было и семи лет, когда ее вместе с матерью и младшим братом угнали на принудительные работы. Когда немецкий солдат силком тащил ее в товарный вагон, девочка получила рану — и всю жизнь не могла высоко поднимать правую руку. На полпути, когда ехали по Польше, нацисты принялись разлучать женщин с детьми. Мать Лилии заметила это, выбросила свои пожитки из вагона и спрятала маленького сына в чемодан. Лилия залезла в вещевой мешок. Им повезло намного больше, чем окружающим семьям: удалось остаться вместе.
Мать Лилии работала по 12-14 часов в день в мастерской вагоноремонтного завода. Однажды ее брат, которому тогда было два с половиной года, сказал надзирателю по-немецки: «Папа, я хочу есть!» Тот бросил ребенку кусочек хлеба, а потом пнул. Мальчик пережил такой шок, что не мог говорить следующие несколько месяцев, а затем — на протяжении всей жизни — заикался.
Мать Лилии отговаривала военнопленных вступать в армию генерала-предателя Андрея Власова. За это власовцы схватили девочку и долго пытали: вырывали ногти, ломали пальцы, прижигали грудь раскаленным железом. От истязаний она потеряла сознание и пришла в себя только в лагере. Узницы помыли Лилии голову и срезали волосы. Вскоре выросли новые — совершенно седые.
В восемь лет Дерябина чистила паровозные котлы на вагоноремонтном заводе. Из-за сажи развилось заболевание легких: когда девочка начала сильно кашлять, мать спрятала ее под матрасом. Надзиратель с овчаркой все-таки обнаружил Лилию, но пощадил и даже несколько раз подкармливал. Во время избиений ей повредили почку — из-за чего она впоследствии так и не смогла родить ребенка.
В неволе Лилии пришлось пережить бомбардировки союзников и стать свидетельницей гибели взрослых узников, которых немцы выгнали обезвреживать неразорвавшиеся бомбы. В свои девять лет девочка видела, как с территории лагеря вывозят трупы. После войны они с матерью прошли фильтрацию, вернулись в СССР и поселились в Молотове (теперь Пермь).
Ее судьба — лишь одна из многих и многих, навсегда сохранивших на себе отпечаток рабства, казавшегося немыслимым в цивилизованном ХХ веке.