Ровно 85 лет назад, в ночь с 7 на 8 августа 1941 года, советские бомбардировщики нанесли первый ответный удар по Берлину. Эта секретная операция стала стратегическим решением командования, которое окончательно утвердили после первых немецких налетов на Москву и на фоне сложной обстановки на фронте. Самолеты сумели прорваться к столице Третьего рейха, чтобы обрушить фугасные и зажигательные бомбы на военные и транспортные объекты. Для нацистов это стало полной неожиданностью: они отказывались верить, что налет — дело рук советских авиаторов. Операция продолжалась до начала сентября 1941 года, укрепив моральный дух как военных, так и гражданских. «Лента.ру» вспоминает этот не самый масштабный, но исключительно важный эпизод войны.
В начале июля 1941 года в Москве впервые объявили воздушную тревогу. Сообщалось, что вражеские бомбардировщики движутся к столице. ПВО привели в боевую готовность, люди укрылись в бомбоубежищах и метро. Однако самолеты с черными крестами так и не появились в те дни над столицей.
Можно было перевести дух. Несмотря на войну, до середины июля город во многом сохранял привычный ритм жизни. Лишь марширующие солдаты, регулировщики в касках да горожане, столпившиеся у репродукторов в ожидании фронтовых сводок, напоминали об идущей где-то там войне. По словам журналиста Александра Верта, Москва выглядела как обычно.
В магазинах царило изобилие, продукты продавались свободно, без карточек. Девушки ходили в светлых блузках, юноши — в ярких спортивных майках или рубашках на пуговицах с вышитыми воротниками. Кинотеатры и театры собирали полные залы. Москвичи предвкушали начало театрального года в Большом театре, сулившее «Лебединое озеро». Люди на улицах шутили и смеялись. Рестораны работали, в парках гудели аттракционы.
Мало кто открыто говорил о войне.
Однако эта атмосфера покоя оказалась лишь краткой передышкой. В ночь на 22 июля сирена воздушной тревоги зазвучала вновь, оповещая о приближающихся самолетах люфтваффе. На этот раз гитлеровцы добрались до Москвы.
Фронтовой корреспондент и поэт Алексей Сурков вспоминал, как немецкие самолеты с «ужасающим рычанием» высоко в небе пролетали косяк за косяком на восток, на Москву:
По официальным данным, в ночь на 22 июля, около 22:10, в небе над столицей было более 200 немецких самолетов. ПВО не допустили основную их часть к Москве, сбив 17 немецких самолетов. Но здания горели, были погибшие и раненые. О жертвах пресса писала мало либо не писала вовсе.
Город полнился слухами, согласно которым налет унес от 103 до 130 жизней, принес сотни раненых и свыше тысячи горящих зданий. Это было недалеко от истины, тем более что многие видели картину своими глазами. В этот день война пришла в столицу.
Как вспоминал адмирал флота СССР Николай Кузнецов:
Немецкое командование пребывало на пике самодовольства и самоуверенности. Люфтваффе по праву считалось одним из сильнейших военно-воздушных сил мира. Лишь британцам, периодически бомбившим Берлин, отдавали должное. В Германии считали, что СССР лишился своих крыльев, а вскоре лишится свободы и независимости.
Жители Берлина верили Геббельсу, который во всеуслышание трубил, что советская авиация разгромлена, и Герингу, пообещавшему в июле 1941-го, что «на немецкие головы больше не упадет ни одна бомба». Берлин выглядел почти буднично. Магазины работали, хотя дефицит уже давал о себе знать. На улицах можно было встретить как гражданские костюмы, так и военную форму. Кинотеатры и театры продолжали завлекать зрителей премьерами, а слух берлинцев услаждали выступления Иоганнеса Хестерса и Ильзе Вернер. Пивные и парки оставались местами отдыха.
Именно тогда советское командование утвердило разработанную ранее операцию по бомбардировке германской столицы. Инициаторами были начальник авиации ВМФ (с 1944 — маршал авиации) Семен Жаворонков и нарком ВМФ Николай Кузнецов. Почему инициатива исходила именно от руководства ВМФ, а не ВВС? Воздушный флот понес большие потери в первые недели войны, его стратегический потенциал был подорван. Авиация ВМФ, хотя и не избежала потерь, сохранилась лучше, имела дальние бомбардировщики ДБ-3/ДБ-3Ф и выгодно расположенные аэродромы. ВВС требовалось время, чтобы восстановить боеспособность после тяжелых потерь первых недель войны.
По воспоминаниям адмирала Кузнецова, рассматривали два варианта. Либо отправить бомбардировщики с аэродромов в районе Ленинграда для удара по Пиллау, где базировались корабли немецкого флота. Либо ударить по Берлину, используя те же аэродромы под Ленинградом, поскольку оттуда до немецкой столицы было ближе, чем с любых других советских аэродромов. Однако расстояние было слишком велико для массового применения ДБ-3Ф, а использование ТБ-7 и Ер-2 с материковых аэродромов было связано с большими трудностями и риском.
Расчеты показали, что полет возможен лишь при максимальной загрузке топливом и ограниченном весе бомб. При этом путь должен был пролегать над морем, а бомбометание и возвращение требовали строгой точности, чтобы избежать посадки на вражеской территории. Один самолет — одна бомба ФАБ-500 весом 500 килограммов. Разрушительная и вместе с тем «хирургическая» операция.
Риск был велик. «Не получится ли так, что мы пошлем летчиков на операцию, с которой они не вернутся?» — вспоминал Кузнецов.
На совещании с участием Сталина решили использовать остров Эзель (Сааремаа), от которого до Берлина лежал прямой путь протяженностью 1800 километров, если лететь туда и обратно. Большая часть маршрута проходила над Балтийским морем — около 1400 километров (туда и обратно).
Утвердили этот вариант. В обстановке полной секретности удлинили (по другим данным — просто дооборудовали и подготовили) взлетную полосу на аэродроме Кагул, который находился на Эзеле.
Второго августа из Кронштадта вышел морской караван — группа тральщиков и самоходных барж — с припасами и строительной техникой под охраной. Скрытно пройдя через заминированный Финский залив, корабли зашли в Таллин, а на следующее утро разгружались у причалов Эзеля.
На аэродроме Кагул экипажи подготовили свои машины, взяв полный запас горючего и по бомбе — для полета на Берлин. По словам Кузнецова, в ночь на 3 августа морские летчики сделали первый разведывательный вылет, сбросив бомбы на ближний объект — Свинемюнде, где базировались корабли кригсмарине.
Эта операция подтвердила, что отлично тренированным пилотам по силам стартовать на тяжелых машинах даже с такого небольшого аэродрома, как Кагул. Несколько дней спустя, в ночь на 6 августа, пять экипажей вылетели на разведку непосредственно в Берлин. Выяснили, что город прикрывала глубоко эшелонированная система ПВО с многочисленными зенитными батареями и прожекторами.
Стало ясно, что полет будет трудным, но возможным. На кону много стояло: положение на фронте оставалось крайне тяжелым, да и немецкие разговоры о «полном уничтожении советской авиации» били по больному, вгоняя в уныние. Москвичей, всех жителей СССР, в том числе оккупированных территорий, и, главное, военных нужно было приободрить. Операцию назначили на темное время суток, чтобы советские асы не обнаружили себя раньше времени.
Первый удар поручили 1-му минно-торпедному авиаполку 80-й авиабригады ВВС Балтийского флота под командованием полковника Евгения Преображенского. Вечером 7 августа прозвучала долгожданная команда: «По машинам!» В девять вечера три звена по пять ДБ-3Ф оторвались от взлетно-посадочной полосы Кагула. Шли кратчайшим маршрутом: Эзель — Свинемюнде — Штеттин — Берлин.
Ночь с 7 на 8 августа 1941 года. Примерно через месяц и неделю после бомбардировок немцами Москвы в Берлине прозвучала воздушная тревога.
В это время группа советских самолетов ДБ-3Ф сбросила несколько зажигательных и фугасных бомб над военными объектами в районе Штеттина и Берлина.
Формально Берлин жил по законам военного времени, и режим светомаскировки никто не отменял. Однако редкие налеты британской авиации успели притупить бдительность горожан. Советские самолеты появились настолько неожиданно, что полноценное затемнение начали вводить уже после начала налета.
Но этот налет оказался совершенно иным: советские самолеты появились внезапно, застав немцев врасплох.
На окраинах и в центре Берлина прозвучали непривычно мощные взрывы. Многие берлинцы весьма смутно представляли себе, что такое настоящая война. О ней они знали по бравурным сводкам «Фелькишер беобахтер», пропагандистским фильмам, а также по радиосводкам, цензурируемым ведомством Геббельса. Всполохи и громовые раскаты в ночи, внезапные и сокрушительные, шокировали их, разрушив иллюзии. Шок испытали не только рядовые берлинцы.
Озадаченные немецкие военные начали экстренно отключать городское освещение, когда советских самолетов и след простыл. В ночное небо неслись зенитные выстрелы, но мстителей было уже не достать.
Утром взбудораженные и растерянные жители столицы стали обсуждать случившееся. Были погибшие, были раненые. Вспоминали об обещаниях Геринга, что ни одна бомба не упадет на голову немцев. Так что же это было?
Как написали в газетах и по радио, «Берлин атаковала Британия». И эту атаку немцы «в основном успешно отразили». «Английская авиация бомбардировала Берлин. Имеются убитые и раненые. Сбито шесть английских самолетов», — писали газеты. Утверждалось, что город подвергся нападению 150 бомбардировщиков.
Вскоре поступил ответ от британской стороны: «Германское сообщение о бомбежке Берлина интересно и загадочно, так как 7-8 августа английская авиация над Берлином не летала».
В эту ночь ни один из советских самолетов не был сбит, все вернулись на базу, а в радиоэфире, по воспоминаниям участников, прозвучала фраза штурмана Василия Кротенко: «Мое место — Берлин!» Не менее знаковая для того времени, чем знаменитое гагаринское «Поехали» двадцать лет спустя.
А ведь, как вспоминал адмирал Кузнецов, единственной защитой советских ДБ-3 от вражеских зениток и истребителей была высота. Лететь приходилось на высоте выше 7000 метров, температура за бортом достигала минус 40 градусов. По воспоминаниям участников, стекла кабин и очки шлемофонов покрывали иней и лед. Но в Берлине в ту ночь было жарко.
Бомбардировки Берлина советской авиацией продолжались до ночи с 4 на 5 сентября 1941 года. Всего было совершено десять налетов (встречаются версии с восемью и девятью налетами).
Когда пришлось оставить Таллин, полеты с островов стали невозможны. Всего за десять налетов, по данным Николая Кузнецова, было сброшено 311 бомб общим весом около 21 тонны. В Берлине зарегистрировали 32 пожара. Кузнецов вспоминал: «В моей памяти навсегда остались дни, когда наши морские орлы летали бомбить фашистскую столицу».
При этом часть самолетов не дошла до цели и наносила удары по другим городам или возвращалась по техническим причинам, а потери советской стороны составили 7 экипажей и 17 самолетов, в ряде источников указывается, что самолетов было 18.
Многих участников тех налетов наградили орденами, а Евгений Преображенский, Петр Хохлов, Василий Гречишников, Андрей Ефремов и Михаил Плоткин были удостоены звания Героя Советского Союза. Все участники первого успешного налета получили по 2000 рублей. На них можно было купить 200 килограммов говядины или дефицитный фотоаппарат (однако фотографировать было запрещено).
Немецким властям пришлось, скрепя сердце, признать, что советская авиация не уничтожена и представляет собой опасную силу.
Но главный эффект состоял в том, что это приободрило советских граждан. Война уже не выглядела как игра в одни ворота. Немцы, совершая налеты, гарантированно получали ответ. Это означало, что враг не остается безнаказанным и Советский Союз способен отвечать даже в самые тяжелые недели войны.
До этого было еще далеко, но начало было положено. Менее известный эпизод — налеты на столицу Германии ровно через год, в августе 1942 года. Там уже действовала Авиация дальнего действия (АДД), появившаяся весной того же года.
На тот момент война оставалась крайне тяжелой: Москву уже отстояли, но впереди были Сталинград и Кавказ. В 1943 году советская авиация перехватит инициативу в воздухе.
Немцы еще не раз бомбили Москву, но столкнулись с тем, чего никак не ожидали. Эти налеты не сломили, а, напротив, укрепили дух граждан. В отряды зенитчиков вступали добровольцы, в их числе женщины, старики и подростки. Это еще больше сплотило людей. Из этого вырос феномен Великой Отечественной войны как войны народной, в которой не могло быть иного исхода, кроме победы.
Бомбежки Москвы продолжались до середины 1942 года. В 1943-м отношения между Гитлером и командующим люфтваффе начали портиться. Немалую роль в этом сыграло неисполнение Герингом своих обещаний, в частности обещания не допустить падения ни одной бомбы на головы немцев. На ситуацию также влияли провал воздушной войны и ухудшение военного положения Германии в целом. С 1943 года русские асы, такие как Александр Покрышкин, стали демонстрировать высочайшее мастерство. В ходе войны выработалась новая тактика советских ВВС, которая вывела их на мировой уровень.
Однако в это время в Берлине, несмотря на реальность фронтов и меняющийся ход войны, пропаганда продолжала свою работу. Что до жителей Берлина, для них провозглашали лозунги о непобедимости немецкой армии вплоть до весны 1945 года. Новая неожиданность ударила болезненней, чем бомбардировки августа 1941-го. Многим пришлось расстаться с иллюзиями в более суровых условиях. Скоро «Фелькишер беобахтер» закроют, а Геринга поймают и будут судить как военного преступника. Так закончится эра Третьего рейха, которая обещала длиться тысячу лет, а продлилась всего 12. Двенадцать лет, ставших для всего мира — и в первую очередь для СССР — кошмаром. Но как писала поэтесса Эмили Дикинсон: «Людям нужны тяжелые времена и трудные испытания, чтобы развить мускулы души».
СССР вышел из войны с закаленной армией, развитой авиационной промышленностью и опытом массовой мобилизации. Военно-воздушные силы вышли на новый уровень. А всего через 16 лет, в 1961 году, Советский Союз запустил первого человека в космос. Это стало результатом другой, ракетно-космической линии развития, которой, однако, не было бы без успехов советской авиации.