60 лет назад, 23 августа 1966 года, хирург Александр Хаес, увлеченный аквалангист, стал первым обитателем советского подводного дома «Ихтиандр-66», расположенного в Черном море у крымского мыса Тарханкут — кладбища античных кораблей. Эксперимент, который сравнивали с полетом Гагарина, доказал, что человек может жить на морском дне. Проект Донецкого клуба «Ихтиандр», вдохновленный Кусто и Беляевым, состоялся вопреки шторму и неизвестности, хоть и вышел несколько скомканным. Изначально любительская инициатива привлекла к себе интерес — порой нездоровый, но в итоге первые акванавты заручились поддержкой министерств, положив начало советской акванавтике. Эстафету переняли профессионалы из Института океанологии и другие исследователи подводного мира. «Лента.ру» вспоминает, как в СССР обживали морское дно и почему так внезапно завершилась история советских подводных домов.
Август 1966-го. Советская акванавтика переживала что-то вроде гагаринского апреля, только местом действия был не Байконур, а мыс Тарханкут в Крыму. Там, где раскаленная степь, открытая со всех сторон ветрам, резко сменяется крутыми скалами, у подножия которых бурлит Черное море. Со времен античности в этом месте часто гибли корабли.
Не «Восток-1», а первый в СССР подводный дом «Ихтиандр-66». И свой «Гагарин» нашелся — аквалангист-энтузиаст Александр Хаес.
Однако старт вышел не таким гладким. 19 августа «Ихтиандр-66» попытались опустить на морское дно, но налетевший шторм сорвал операцию, разметав полуторатонные блоки по всей бухте, словно щепки. Дурное предзнаменование? В команде не было суеверных, но экспедиция, начавшаяся еще весной, многих истощила. Из ста человек, разбивших на побережье палаточный городок, осталось всего тридцать.
Вода в том августе была ледяной — те, кто работал в ней, не выдерживали более 20 минут и вылезали на берег отогреваться. 22 августа море успокоилось, и дом собрали заново.
23 августа Александр Хаес заселился в «Ихтиандр-66». Эксперимент проходил под наблюдением врачей, но никто не знал, каких ждать сюрпризов: подобный опыт проводился в СССР впервые. Врач команды Сергей Гуляр знал, что подводная среда агрессивна для человека: давление, азотный наркоз, кислород при повышенном давлении, отравление оксидами азота, — все это чревато.
Внутри дома было влажно, но не холодно. Хаес устроился на нарах, включил связь и доложил на берег, что его самочувствие в норме.
За иллюминаторами сгущались подводные сумерки. Подводный мир жил по своим законам: в расщелинах прятались крабы, мимо иллюминатора лениво проплыла рыбешка, которую Хаес окрестил Рыжей Машкой.
Наступила ночь. В иллюминаторах вспыхивали расплывчатые пятна — светились микроорганизмы. С берега эти вспышки выглядели бы как искры, но под водой напоминали зарницы. «Ихтиандр» раскачивало. Было жутковато.
«А что если снова начнется шторм и тросы оборвутся?» — думал Хаес. Эксперимент был на грани.
Все началось десятью годами ранее — с книги, фильма и первых аквалангов.
По словам историка Натальи Лебиной, советский человек узнал об аквалангистах почти одновременно с разоблачением культа личности Сталина. В 1956 году журнал «Юность» начал публикацию книги Жака-Ива Кусто «В мире безмолвия», написанной в соавторстве с Фредериком Дюма.
Харизматичный Кусто в неизменной красной вязаной шапочке открывал мир, где человек мог часами находиться под водой, исследовать затонувшие корабли, снимать морских животных и свободно ходить по дну без громоздкого водолазного скафандра. Для советского читателя это было сродни космической фантастике.
Вскоре в советский прокат вышел фильм «В мире безмолвия». Его герои буквально сливались с морской стихией, превращая погружение в захватывающую исследовательскую работу. Перед ними открывался по-настоящему сказочный подводный мир.
На прилавках появились первые аппараты для подводного плавания. Завод «Респиратор» освоил выпуск акваланга АВМ-1, известного как «Подводник-1». Также продавались комплекты для ныряния и подводной охоты — ласты, маска и дыхательная трубка.
Все это подстегнул бум туризма. Люди массово отправлялись в отпуск к Черному морю и впервые получали возможность не просто купаться, а своими глазами рассматривать подводный мир.
Самые нетерпеливые не желали ждать, пока промышленность наладит выпуск оборудования. Они делали акваланги сами — по журнальным описаниям, фотографиям и отрывочным сведениям об их конструкции.
Среди таких пионеров был физик и популяризатор науки, будущая звезда телепередачи «Очевидного — невероятного» Сергей Капица. В середине 1950-х он вместе с физиком Аркадием Мигдалом страстно увлекся подводным плаванием. Их интерес подстегнул аппарат, привезенный из Италии физиком Бруно Понтекорво, который потом работал в Дубне.
Изучив привезенный образец, Капица и Мигдал взялись за создание собственных дыхательных аппаратов. В мастерских Института атомной энергии было изготовлено два самодельных акваланга. Для заправки баллонов к принадлежащему Мигдалу автомобилю «Победа» приспособили компрессор.
Летом 1956 года Капица впервые погрузился с самодельным аквалангом. Позже он вспоминал: «Мое увлечение аквалангами началось в середине 1950-х годов в Коктебеле».
Уже через год, в 1957 году, Капицу и Мигдала пригласили для подводных съемок в экспедиции Института биофизики Академии наук СССР на Дальнем Востоке.
Капица и его единомышленники были не одиноки в своем хобби. По всей стране появлялись клубы подводного плавания, которые объединяли врачей, инженеров, студентов, спортсменов и просто любителей моря. В них обменивались чертежами, собирали оборудование, учились работать с дыхательными аппаратами и осваивали технику безопасности.
Подводное плавание не возникло из ниоткуда. Оттепель ослабила контроль над обществом, и у людей появилось пространство для экспериментов. Вновь вспыхнул интерес к книгам Жюля Верна и Александра Беляева, герои которых погружались в неведомые миры задолго до того, как это стало технически осуществимым.
Мода на путешествия, научную фантастику и документальные фильмы складывалась в общий импульс: хотелось не только читать о новых мирах, но и видеть их самому.
Акваланг — лишь первый шаг. Он позволил человеку задержаться под водой не на секунды, а на минуты. Однако аппетиты росли, и вскоре минут стало уже недостаточно. Людям требовался подводный дом, чтобы в нем жить.
Это было время физиков и лириков. Лирики воспевали покорение пространства в стихах. «Хоть в сне чужом увидеть море — и то заманчиво весьма», — писала Белла Ахмадулина в начале шестидесятых. В 1961-м этим сном была экранизация «Человека-амфибии» с секс-символами того времени Вертинской и Кореневым.
В 1963-м вышел кинохит «Три плюс два» аж с тремя секс-символами: Кустинской, Фатеевой и Мироновым. Героев фильма иногда называют «первыми советскими битниками» — людьми открытых пространств, свободы, откровенных разговоров, жизни «на дороге» и у моря. В атмосфере витало стремление сломать привычные рамки, уехать к морю, отдаться новым стихиям.
Флюиды свободы начали оформляться в нечто большее. Идея подводного дома родилась не в НИИ, а в любительском клубе. В Донецке при мединституте работал клуб подводного плавания «Ихтиандр». В анкете проекта в графе «родители» значились: «Александр Беляев и Жак-Ив Кусто». Это многое объясняло.
Хирург Александр Хаес, лидер и душа клуба, однажды съездил в Крым, где был очарован водной стихией. Из отпуска он привез не только воспоминания о море, но и обломки древних амфор, найденные на дне. По легенде, находки стали отправной точкой для решения о постройке подводного дома. Хаес и его соратники решили покорить морские глубины так, как до них никто не делал в СССР.
Подводная программа, в отличие от космоса шестидесятых, росла снизу, что напоминало ранний советский космос 1930-х. Пока страна грезила полетами к звездам, в Донецке строили путь к иным глубинам. Проекту требовалась техническая база. Костяк клуба, состоявший преимущественно из сотрудников Института горной механики и технической кибернетики имени Федорова, не только поддержал замысел, но и помог с материалами, оборудованием и частично — с финансированием. Директор института разрешил использовать металлолом и предоставил рабочую площадку под строительство «Специальной камеры для тренировок процесса дыхания» — так они зашифровали свой проект.
Строительство «Ихтиандра-66» началось весной 1966 года. Все делалось собственными руками: члены клуба кроили и резали стальные листы, строгали доски для кроватей, монтировали проводку, ремонтировали старые лодки. Как вспоминал один из участников: «Сначала были только груда ржавого металла и нержавеющий энтузиазм». В итоге из листов металлолома получился небольшой, но функциональный дом. Его внутреннее убранство было спартанским: две полки, как в купе, да скромный столик.
30 марта 1966 года на заседании совета клуба решили, что готовы к погружению. В июле «Ихтиандр-66» отправился к мысу Тарханкут. Его доставили на двух железнодорожных платформах, выгрузили, собрали и подготовили к финальному этапу. После череды испытаний дом наконец опустился на дно. 23 августа 1966 года первый обитатель вошел внутрь, задраив люк. Им стал сам Александр Хаес.
Первые сутки под водой дались непросто. Хаес часто звонил на базу, когда его охватывала паника, но все время ободрял уверенный голос с базы: «Саша, все в полном порядке…»
Постепенно ситуация нормализовалась, и Хаес записал в дневнике: «Эксперимент удался…» Психологический барьер, связанный с покорением глубин, был сломан.
Александр Хаес провел в подводном доме сутки в одиночестве. Затем к нему присоединился инженер Дмитрий Галактионов, и вместе они пробыли там еще двое суток. 26 августа Хаес поднялся на поверхность, передав эстафету шахтеру Юрию Советову. На следующий день начался шторм. Волны раскачивали дом, тросы натянулись, а пребывание внутри стало опасным. Эксперимент решили свернуть. Галактионова и Советова подняли на поверхность.
За несколько дней ихтиандровцы доказали, что человек, пусть пока и ограниченно, способен жить под водой.
По возвращении в Донецк вместо фанфар и оваций энтузиастов ждал выговор. Оказалось, что Федерация подводного спорта запретила проведение эксперимента. Но было уже поздно — все свершилось.
На этом проблемы не кончились. Один из участников проекта, Юрий Киклевич, вспоминал, что члены клуба, несмотря на свой патриотизм, пришлись не ко двору:
После публикаций ТАСС об «Ихтиандре-66» проектом заинтересовались ученые и военные. «Ихтиандр» перестал восприниматься как любительская самодеятельность.
Клуб поддержали в Министерстве угольной промышленности. Подводный дом там виделся моделью герметичной лаборатории — с подачей воздуха, связью, электричеством и комфортными условиями работы. По аналогии с космическими исследованиями, это был переход от тесных аппаратов к концепции орбитальных станций.
Хаес и Галактионов продолжили работу. Вокруг донецкого клуба сформировался круг единомышленников, а сама конструкция подводного дома усовершенствовалась.
В 1967 году в Ласпинской бухте у берегов Севастополя установили «Ихтиандр-67». Это уже полноценный подводный дом с несколькими помещениями, рассчитанный на пятерых. В экспедиции участвовали Борис Песок, Евгений Спинов, Георгий Тунин, Анатолий Кардаш и Николай Гаркуша.
В сентябре часть экипажа сменили первые советские женщины-акванавты — врач Мария Барац и инженер Галина Гусева (через четыре года после полета первой женщины-космонавта). Эксперимент вышел на новый уровень: подводный дом теперь был не просто подводной капсулой, но становился пространством для длительной жизни, работы и медицинских наблюдений.
В 1968-м появился «Ихтиандр-68» с широким спектром задач, в их числе — работа на морском дне. После этого клубная программа постепенно подошла к концу.
Но оказалось, что «Ихтиандр» был не просто серией единичных рискованных погружений. Он стал прологом «золотого века акванавтики».
Практически одновременно с «Ихтиандром», в 1966 году, на базе Лаборатории подводных исследований Ленинградского гидрометеорологического института был создан подводный дом «Садко». Его создатели считали себя первопроходцами, пока, прибыв в Сухумскую бухту в конце августа, не узнали, что любители из Донецка опередили их: «Ихтиандр-66» погрузился на дно Черного моря несколькими днями ранее.
1 сентября «Садко» был установлен на глубине около десяти метров, на следующий день в жилище поместили собаку Ночку и двух кроликов с целью проверки воздействия повышенного давления на организм животных. Во время шторма аппарат опустился на глубину в 45 метров: одного кролика спасти не смогли, Ночку и второго кролика эвакуировали.
9 сентября в жилище впервые заселились люди. Медкомиссия отобрала 16 акванавтов, которых разделили на восемь пар. «Садко» установили на глубине 12,5 метра. Каждая пара проводила внутри по шесть часов с кратковременными вылазками в море (25 минут) для исследовательских работ, после чего акванавты возвращались без необходимости длительной декомпрессии. Эксперимент продолжался до 11 сентября.
В 1967 году появился «Садко-2». Жилище модернизировали. Корреспондент «Комсомольской правды» Леонид Репин писал:
«Садко-2» работал на глубине около 24-25 метров. Акванавты Вениамин Мерлин и Николай Немцев пробыли там неделю.
В 1969-м был запущен «Садко-3», внешне напоминавший ракету. Погружение совпало с запуском космического корабля «Союз-6»: газеты того времени подчеркивали, что страна одновременно осваивает небо и море. Эксперимент длился две недели. На борту было три человека и нелегально пронесенный котенок по кличке Кессонка — по ассоциации с кессонной болезнью. Во время шторма подводный дом снова сместился, но акванавтов и котенка успели эвакуировать на поверхность. После этого трос оборвался, и пустой аппарат погрузился на глубину около 40 метров.
Проект «Садко» впоследствии закрыли. Не из-за рисков, а по причинам более прозаичным: часть бюджета перенаправили на более амбициозный проект «Черномор» — подводную лабораторию Института океанологии АН СССР стоимостью около 100 тысяч рублей. Главное отличие «Черномора» от первых домов — его способность самостоятельно погружаться на дно и всплывать.
Именно на «Черноморе» связь с космической тематикой достигла пика. В ходе одного из экспериментов одному из членов экипажа предоставлялось космическое питание в тюбиках — акванавты тестировали рацион и режим питания космонавтов на себе.
Экипажи, состоявшие из ученых, врачей и водолазов-профи, жили в доме по пять-семь суток. «Черномор-2» смотрелся внушительнее и был оснащен аварийной барокамерой. Дом держался на выдвижных гидравлических опорах, изготовленных из списанных шасси самолета Ил-18. Все говорило о серьезности подхода.
В 1971-1972 годах был реализован проект «Черномор-2М». Именно он установил рекорд длительности пребывания людей под водой. Планировалось 70 суток на глубине около 15 метров, но из-за шторма эксперимент завершился на 52 сутках, что стало рекордом СССР и одним из мировых рекордов для подводных домов, непревзойденных до сих пор.
Дневники экипажей все больше напоминали записи космонавтов. Как космонавт Борис Волынов с орбитальной станции «Салют-5» признавался в тоске по запаху земного хлеба, так и Игорь Сударкин с «Черномора-2М» писал: «Скучаю по жене, дочери и родным. По запахам и краскам суши. По зеленой траве и солнцу. И хочется проехаться по лесу на мотоцикле…»
Эксперимент прервался из-за мощнейшего шторма. Станцию эвакуировали буксирами лишь на следующий день, и участники испытали на собственной шкуре все прелести экстренного подъема на поверхность: декомпрессию, головную боль, повышенную утомляемость. Не хватило одной недели, чтобы побить американский рекорд в 60 суток, однако 52 дня стали рекордным по длительности экспериментом для советских подводных домов.
На этом этапе покорение глубин стало приобретать черты гонки между США и СССР. Подводные дома и лаборатории постепенно окрашивались в краски холодной войны.
Еще один проект, подводный дом «Спрут», внешне похожий на осьминога. Этот проект, детище московского клуба подводного плавания «Дельфин», связан с именем Александра Королева — однофамильца отца советской космической программы. Амбициозный проект изначально показался руководству чрезмерно сложным. Особо запомнилась реплика начальства:
За первым «Спрутом» последовали его модификации: «Спрут-М» (модернизированный) и «Спрут-У» (убежище). Их создание также относится к 1967-1969 годам. «Спрут-У» участвовал в проекте «Черномор» как резервное убежище, предназначенное для возможной эвакуации в случае неблагоприятной ситуации на основной станции.
Хотя середину 1970-х годов, ознаменовавшую эпоху застоя, часто называют временем заката подводных домов, работа над «Спрутами» продолжалась. В период с 1982 по 1991 год была реализована серия проектов от «Спрут-4» до «Спрут-10». Главное достижение — погружение под лед, в ходе которого акванавты отработали действия в зимних условиях.
В целом эпоха морской подводной романтики постепенно угасала. Со временем стало очевидно, что во многих случаях человек на глубине не нужен, поскольку с его задачами успешно справляются автоматические станции и необитаемые аппараты. Подобно ситуации с Луной, где после нескольких пилотируемых экспедиций людей заменили автоматические зонды.
Окончательную точку поставил распад СССР. В новых условиях подобные проекты оказались невостребованными и нерентабельными. Строительство подводных домов прекратилось, но дневники, фотографии и воспоминания их участников сохранили память о той короткой эпохе, когда люди стремились превратить морское дно в место для жизни.
***
Все эксперименты с подводными домами — от любительских до профессиональных — помогли науке, предоставив ценные данные. Многое из того, что сегодня известно о подводном мире и работе человека на глубине, стало возможным благодаря тем, кто начинал с подражания Кусто и героям Беляева с Жюль Верном.
Подводные дома давно не выглядят фантастикой. Их сменили более удобные автоматические станции и дроны. Но сам факт, что «Ихтиандр-66» без особого бюджета, мощной государственной программы или гарантии успеха открыл новую глубину, вдохновляет. И поэтому достоин памяти.