Россия
«Если бы с ними расправились, не было бы "Норд-Оста", Беслана»
25 лет назад боевики Басаева напали на Буденновск. Так начался чеченский терроризм

Ровно 25 лет назад, 14 июня 1995 года, Шамиль Басаев и две сотни его боевиков напали на город Буденновск в Ставропольском крае и взяли в плен около двух тысяч заложников — пациентов, беременных женщин и только что родившихся детей. Бандиты требовали вывести из Чечни федеральные войска и признать независимость Ичкерии. Несмотря на беспрецедентные для мировой истории условия и масштабы теракта, президент России Борис Ельцин отдал приказ на проведение силовой операции. Основная тяжесть этого задания легла на бойцов группы «Альфа». К годовщине тех событий «Лента.ру» поговорила с офицерами подразделения о том, как происходил штурм и почему нападение террористов закончилось гибелью почти 130 человек.

***

Алексей Филатов, в 1995 году — офицер группы «Альфа», пулеметчик:

Наша служба организована так, что часть сотрудников несет боевое дежурство, часть отдыхает, а часть находится на учебной смене, идет тренировочный процесс. Мы были как раз на такой учебной смене здесь, в Москве. Я помню, мы отрабатывали штурм здания. Меня это немного удивило, потому что мы работали практически как мотострелки: отделение в нападении — отделение в обороне. В общем, где-то до обеда мы работали, и, уже возвращаясь в подразделение, чтобы помыться, переодеться и отдыхать перед заступлением на боевое дежурство, узнали, что в управление пришел сигнал тревоги следующего содержания: есть информация, что в городе Буденновске Ставропольского края группа боевиков захватила заложников.

Как правило, лишнюю информацию до нас не доносят. Я, если честно, не помню, было ли там что-то сказано про здание. Поступила команда экипироваться по полной, с полным боекомплектом, подготовиться к вылету на место захвата заложников. Примерно час собиралось подразделение. Причем вылетело все подразделение, в полном составе, а в Москве нас заменили сотрудники другого управления, на которых была возложена охрана нашего объекта.

Так вот, мы вместе со штабом и руководством — всего где-то 100 человек — вылетели в Минеральные Воды. После того как прилетели, сели в «Икарусы». Еще достаточно светло было, я думаю, часов девять вечера максимум. И вот мы приехали в город Буденновск.

Помню, в жилой черте из-за дерева высунулся милиционер с перебинтованной головой и проступающими следами крови на повязке. Он с пистолетом Макарова нацелился на наши автобусы с криком: «Стой! Стрелять буду!». Я помню, мы вышли и спросили его, что такое. Он ответил, что произошел захват больницы, есть информация, что на помощь террористам выдвигаются другие группы боевиков, поэтому милиционеры пытались держать внешнее кольцо оцепления на дорогах, чтобы не дать им туда пройти. Удивительно было, что только один сотрудник милиции — то ли лейтенант, то ли сержант, мальчишка молодой с перевязанной головой и пистолетом Макарова — вышел против «Икарусов», полных людей в распятненке (камуфляже — прим. «Ленты.ру»). Было видно, что едут люди военные, но непонятно, кто.

Нас высадили сразу возле УВД, которое первым подверглось нападению. Там мы увидели изрешеченное пулями здание, разбитые окна. Увидели следы боя, а также семь или восемь трупов террористов, которые на заднем дворе лежали. Город еще находился в шоке. Только-только пришли в себя силовые структуры. Тела милиционеров ко времени нашего приезда уже убрали, а тела террористов еще лежали. Двое из них по внешнему виду были явно арабы.

Дальше нам доложили обстановку. Выглядело все так, что боевиков остановили на дороге, решили препроводить в УВД Буденновска, где они вступили в бой и, захватив группу заложников, окопались в городской больнице — ехали по дороге, их не пропустили, и им ничего не оставалось, кроме как захватить заложников, чтобы не быть убитыми силовиками. Была информация, что они в ближайшее время попытаются прорваться сквозь кольцо оцепления и уйти обратно.

Нас на двое суток посадили в оцепление. Наши подразделения организовали вокруг больницы укрепленные блокпосты и посменно дежурили днем и ночью, по секторам наблюдая, не пойдут ли террористы на прорыв. Это вообще нетипично для нас, я могу это объяснить только одним: тем, что была информация, и в нее верили, что террористы захотят уйти, что для них это была неплановая операция, они ехали за чем-то другим.

По крайней мере, в первые сутки никто не знал, какое количество террористов там находится. И, в принципе, ни в первый, ни во второй день никто не знал точное число заложников. По нашим ощущениям, там должно было быть примерно 30 террористов и порядка 300 заложников. Столько, сколько может одновременно находиться в большой городской больнице. Конечно, мы не знали, что террористов больше полутора сотен. У меня есть информация, что в бою их участвовало 165 человек, но вообще их было больше, где-то под 200 человек (по некоторым данным, их было 195). Но, насколько я знаю, в первые два дня часть террористов действительно пыталась уйти, небольшую группу нейтрализовали. Там, кстати, тоже были наемники-арабы.

Мы просидели двое суток, ожидая прорыва. По очереди спали, как придется и где придется, но в основном несли службу, готовые в любой момент вступить в бой. Через два дня, 16 июня, все находились на расстоянии примерно 200-300 метров от больницы. Для выстрела снайпера это не проблематичная дистанция. Мы пытались наблюдать, однако видно ничего особо не было, потому что там была растительность, которая закрывала нижние этажи, практически только крыша и верхний этаж больницы были видны. Было какое-то движение в окнах. Поскольку команды не было, мы только наблюдали.

16 июня днем поступила команда сняться с блокпостов, нам на смену пришли ребята — кажется, из внутренних войск. Нас собрали в школе-интернате на территории города, выдали сухой паек. До этого мы, можно сказать, на подножном корму были. В основном нас кормили местные жители. Они приносили картошку, хлеб, колбасу, лимонад. Что-то мы покупали где-то. Особо есть не хотелось, потому что жара была 32-34 градуса, а мы на боевом посту всегда в бронежилетах и касках. Это условия не для еды.

В этом интернате выдали матрасы, мы начали там свой быт устраивать. Ближе к вечеру нам сказали: «Ребята, отдохните. Где-то в районе четырех утра планируется штурм больницы». После такой информации спать вряд ли кто-то лег. Так, посидели, пообщались, пообсуждали. Дораздали нам боекомплект, патроны. Я из Москвы привез только 100 патронов к своему пулемету. Помимо патронов выдали гранаты и гранатометы.

Где-то в два часа ночи нас построили, объявили задачу, командир показал точки, где мы должны эту задачу выполнять, то есть исходные рубежи. И мы, каждая группа в отдельности, начали выдвигаться на исходный рубеж.

План был не особо затейливый. Часть подразделения должна была незаметно выйти на исходные рубежи где-то около 20-25 метров от больницы, по тройкам разместившись по периметру. И по команде «штурм» под прикрытием этих троек, которые должны были секторами обстрела всю больницу взять под контроль, из-за их спин штурмующая группа с лестницами и светошумовыми гранатами должна была войти в здание и нейтрализовать всех боевиков.

Но, как стало известно из свидетельских показаний врачей, заложников, которые слышали разговоры Басаева с его подельниками, о штурме у них была информация. Причем почему-то они знали даже время.

Все было организовано характерно [плохо] для того времени. Ситуация была странная даже в плане того, что у руководства штаба стояло МВД: де-факто во главе стоял замминистра Егоров, а де-юре был назначен сам министр Ерин. А руководителя группы, которая была определена для штурма, в штабе не было. Наше подразделение принадлежало Главному управлению охраны. Наш руководитель в это время находился рядом с президентом Борисом Ельциным. И как раз 16 июня, если не ошибаюсь, они улетели в Канаду на саммит Большой восьмерки. Причем это был первый раз, когда Бориса Николаевича пригласили в качестве восьмого члена этого объединения.

Так вот, наш руководитель туда улетел. И здесь, как я понимаю, был некий конфликт интересов: руководило МВД, которое пользовалось силами совершенно другого ведомства. Был в штабе директор ФСК (предшественница ФСБ — прим. «Ленты.ру») Сергей Степашин. Но мы тогда еще не принадлежали ФСБ.

Из-за всего этого ситуация была очень непонятная. Не было четкого определения, кто главный в штабе, кто за что отвечает. Не было нормальной структуры. Я думаю, что информация могла уйти по открытой милицейской связи. Насколько я знаю, у Басаева была милицейская радиостанция. Наши переговоры он слушать никак не мог, потому что у нас станции были засекреченные. К тому же мы и не могли переговариваться, потому что участники штурма узнали об этом только за несколько часов, а он, как я понимаю, уже вечером 16 июня знал, что на четыре часа утра планируется штурм.

Только-только мы вышли из-за капитального строения, по нам буквально из каждого окна начали стрелять 30-40 стволов. Мы попали буквально под проливной дождь из пуль. Тем, кто был в нашем отделении, повезло, потому что мы успели пробежать эти пять метров, ретировавшись за капитальное здание. А вот, скажем, параллельно шедшее отделение, которое тоже выходило на исходную, — ту тройку сразу разбросало.

В итоге, немного пометавшись между моргом и гаражами, я нашел огневую точку, с которой хорошо было видно большую часть фронта больницы. И два наших сотрудника — Андрей Руденко и раненый Федор Литвинчук — как раз передо мной лежали, в четырех метрах за буквально игрушечной горкой песка. Они пролежали там три с половиной часа. Я не знаю, как их не достали. Мы, по крайней мере, старались, чтобы террористы с третьего этажа их достать не могли. Как могли, прикрывали их все три с половиной часа. Потом, когда мы осматривали этот песок, горка практически наполовину состояла из пуль.

Мы слышали по радиосвязи, как наш сотрудник Владимир Соловов, который потом погиб, говорил, что ранен в руку, что он сам себе наложил жгут, но продолжал вести бой. Оказавшись буквально в чистом поле, без каких-либо естественных укрытий, он стал легкой мишенью. Снайпер ему, по-моему, в сердце попал из-за того, что ему пришлось приснять бронежилет, чтобы сделать себе перевязку.

Дима Рябинкин вместе с двумя бойцами из своей тройки оказался прижатым к земле. А снайпер и пулеметчик врага вели прицельный огонь с третьего этажа. С 25 метров целиться на третий этаж лежа практически невозможно. И он, прикрывая товарищей, которые пытались уйти за какое-то капитальное, непростреливаемое укрытие, встал на одно колено и погасил огневую точку. Но тут же выстрелом снайпера прямо сквозь нашу каску, которую мы считали практически пуленепробиваемой, вошла пуля. Под углом почти в 90 градусов. Его ребята оттащили, он еще какое-то время жил, но по дороге в больницу скончался.

Третьим погиб снайпер Дмитрий Бурдяев, который находился со стороны детского сада. Он начал вести прицельную стрельбу по огневым точкам, был демаскирован в какой-то момент и решил поменять свою позицию, как и положено, по тактическим соображениям. И когда он перебегал между укрытиями, которыми служили открытые детские веранды из кирпича, вражеский снайпер попал ему в бок, где нет защиты бронежилета. Он был убит на месте.

Было примерно 20 человек раненых, в том числе с довольно серьезными ранениями, из-за которых некоторые офицеры потом не смогли продолжить службу. Но основная часть раненых хоть и получила достаточно серьезные повреждения, но после реабилитации вернулась в строй.

***

Мы, участники штурма, анализируя его, все эти годы не понимали, почему так произошло. Мы сделали все от нас зависящее. Более того, погибли наши товарищи. Но задачу как таковую мы не выполнили. Нас довольно сильно это мучило. Я, например, через два года после этой трагедии снова приехал в Буденновск, чтобы спокойно посмотреть, где мы были и почему не смогли выполнить задачу. Я провел собственное расследование, его итогом стала книга «Буденновский рубеж. Расследование участника событий», которая выходит в эти дни. И я пришел к следующим выводам.

Первое. В данной ситуации выполнить приказ, нейтрализовав террористов и освободив заложников, было просто невозможно. Я не хочу называть этот приказ преступным или необдуманным — это оценки, и это не ко мне. Но именно в такой парадигме: выполнить приказ дословно, как мы это привыкли делать, было невозможно. Особенно при такой огневой мощи, не говоря уже о том, что цокольный этаж был заминирован. Если бы мы вступили в ближний бой в коридорах больницы, я уверен — взрывные устройства были бы приведены в действие.

За сутки до того, как было принято решение штурмовать, наши руководители, как я уже потом узнал, произвели подсчет того, что реально произойдет, если выполнять этот приказ дословно. До 72 процентов спецназовцев должны были погибнуть, и при этом должно было погибнуть порядка 80 процентов заложников. Назвать эту операцию освобождением заложников нельзя, потому что освобождать трупы заложников — это не значит освобождать заложников. Если говорить проще, военным языком, чтобы таких параметров достичь, можно окружить танками эту больницу и расстрелять ее боевыми снарядами, как это сделал Борис Николаевич в 1993 году, когда стрелял по Белому дому (правда, там стреляли болванками). Результат был бы такой же: погибли бы 80 процентов заложников, террористы бы сдались, только при этом остались бы в живых 72 процента спецназовцев.

Но решение было принято. Мы его не оценивали и не ставили под сомнение. Более того, у меня не было никакого сомнения, что мы выполним этот приказ, потому что у нас не было полной картины того, что там внутри происходит: какое количество боевиков, какое вооружение и какая мощь будет нам противостоять.

В то же время, проведя свое расследование, я пришел к выводу, что все это было не зря. Какой-то камень со своей души я снял. Мне удалось взять интервью не только у заложников, не только у руководителей, которые командовали нами, — например, у бывшего директора ФСК Сергея Степашина, у моего командира генерал-майора Александра Гусева, — но также у одного опера, который заходил в эту больницу больше десяти раз и водил туда разные коллективы переговорщиков, участвуя одновременно в сборе разведданных. Он докладывал в штаб данные о количестве заложников, количестве и вооружении боевиков, огневых точках. На его данных в основном фиксировали стратегические и тактические нюансы. И плюс мне удалось найти боевика, который отсидел одиннадцать с половиной лет, и взять у него интервью.

Ситуация была вот какая. Почему был предпринят штурм? Со слов Сергея Степашина, к исходу второго дня руководство пришло к выводу, что очень сильно развился так называемый стокгольмский синдром. Подтверждения тому есть даже от самих заложников — что они стали симпатизировать террористам. И вокруг больницы, со стороны родственников захваченных, тоже веяло таким напряжением. Фактически ситуация в какой-то момент могла выйти из-под контроля.

Но самое главное, чего удалось добиться этим так называемым штурмом, который мы вели практически в течение четырех часов, — не это. Со слов того боевика, с которым мне удалось поговорить, за время четырехчасового боя они были очень измотаны. Во-первых, много террористов нам удалось ликвидировать, а во-вторых, к исходу четырех часов у них оставалось боеприпасов буквально на 20 минут активного боя. И в этот момент мы наконец нашли бронетехнику для того, чтобы вытащить тех двух ребят, которые передо мной лежали, и мы начали огневую подготовку. Но стреляли мы не в заложников, которые стояли в окнах, а между окон. Это было нужно для того, чтобы ни один гранатометчик не мог высунуться и подбить уже третью единицу бронетехники. До этого были сожжены два БМП, которые пытались вытащить моих боевых товарищей с поля боя.

Когда мы начали боевую подготовку, один из руководителей этой террористической организации (их там, кстати, было четверо) дал команду звонить в штаб и говорить, что они просят прекратить штурм и готовы изменить свои требования, готовы вести переговоры о каких-то понятных и выполнимых вещах. До этого у Басаева были требования о прекращении огня, об отводе федеральных сил за границу Чеченской Республики и подписании договора о признании Ичкерии независимой. Я думаю, что у него была задача, сидя в этой больнице с заложниками, добиваться прекращения огня, потом неделю-две ждать, когда выведут федеральные войска, ждать подписания договора по типу Хасавюртовского соглашения, и только после этого героем возвращаться в Чечню.

Всему этому подтверждением — слова заложников и чеченца, который был на той стороне, а также Сергея Степашина, который сказал: «Ребята, вы даже не понимаете, что вы сделали. Что бы вы ни думали, Басаев благодаря вашим действиям изменил свои требования, которые, по крайней мере, были уже выполнимы».

Я надеюсь, что мои товарищи, у которых камень на душе остался, тоже это прочитают, потому что для многих из нас есть жизнь до Буденновска и жизнь после Буденновска. Кто-то к Богу подался, есть у нас такие офицеры. Кто-то просто рапорт написал и не смог дальше продолжать службу. Я в себе долго ковырялся — понял, что произошел какой-то надлом, но не мог понять, из-за чего и почему. И я считаю, что это расследование мне и моим товарищам должно помочь психологически реабилитироваться.

Сейчас, в 2020 году, легко осуждать то время, в котором мы в 1995-м проводили эту операцию. А я просто для аналогии могу сказать: в 1982 году, когда я поступал в военное училище, нам говорили командиры, что мы, курсанты, — золотой запас нашей родины. А когда я уже служил в Москве, пришел в подразделение в 1992-м, командиры говорили: «Ребята, в военной форме не спускайтесь в метро, не ездите на общественном транспорте». Просто отношение к военным было такое, даже у народа, не то что у власти. Зарплату не платили, платили нищенское содержание, материального обеспечения никакого не было, что осталось от Советского Союза — на том и воевали. Более того, от силовых структур остались рожки да ножки. Группа «Альфа» в 1995 году — это одно из немногих боеспособных подразделений, которое осталось.

Был раздрай. Я считаю, что как таковых силовых структур — ни МВД, ни КГБ — не было. Такого кулака, какой был в Советском Союзе и какой есть сейчас, и близко не было. Поэтому тогда принимались такие решения, которые сейчас кажутся абсурдными. Конечно, задним числом легко говорить... Более того, в своих исследованиях я пришел к выводу, что был альтернативный план освобождения заложников, и я думаю, что он был лучше. Но, как говорил один известный человек, план — он на то и план, что пока его не исполнишь, нельзя говорить, насколько он выполним.

Но все равно я считаю, что мои товарищи погибли не зря. Мы сделали свое дело, мы изменили ситуацию в ходе этой террористической акции на 180 градусов. Самая большая ошибка в том, что Басаеву и его подельникам дали уйти на чеченскую территорию героями. Я уверен, что если бы с этой бандой расправились, первая чеченская война не закончилась бы так постыдно, как она закончилась в 1996 году — подписанием Хасавюртовского мира, унизительного для Российской Федерации, поскольку мы де-факто признали независимость Чечни.

Не было бы тогда второй чеченской кампании, потому что мы помним, как она началась. Именно Хаттаб с Басаевым вышли в горные районы Дагестана и начали захватывать новые земли. Не было бы подорванных домов в Москве и Волгодонске, не было бы упавших самолетов, не было бы взрывов в метро, не было бы «Норд-Оста», не было бы Беслана. Мы бы сохранили жизнь десяткам тысяч людей, понимаете? Потому что за всеми крупными терактами стоял Басаев.

«Президент приказал не церемониться»

Сергей Поляков, в 1995 году — руководитель Первого отдела группы «Альфа»:

Я в тот момент служил в специальном подразделении «Альфа» на должности начальника первого отдела, и вместе с начальником нашего кадрового аппарата мы были на выезде в пограничном училище, где занимались подбором кандидатов. Нам представляли курсантов, которые имели желание в дальнейшем продолжить службу в специальном подразделении. Где-то в 11-12 часов прошел звонок от дежурного по управлению о том, что объявлена боевая тревога. Я перезвонил начальнику управления, генерал-лейтенанту Александру Гусеву. Он сказал, что пока совершенно непонятно, что происходит, поэтому не торопитесь — занимайтесь своими делами. Мы закончили свою работу и где-то около двух-трех часов прибыли в подразделение.

Я еще раз поднялся к начальнику управления. Он сказал, что никто не может понять, что там происходит, и предположил, что, по всей видимости, мы никуда не вылетаем. Я вышел от него, рядом был кабинет моего подчиненного, начальника второго отделения Александра Матовникова. Там собрались руководители второго отделения. Я уже не помню, у кого был день рождения, мы чаю немного попили, и буквально через пять минут прозвучала команда подтверждения боевой тревоги, десятиминутная готовность к выезду. После этого мы выезжаем в Шереметьево и оттуда летим в Буденновск.

По прилете нас встретила пугающая тишина и какая-то тревога, неприятное чувство. На месте нам, как могли, по линии военной контрразведки доложили обстановку. Буквально в 20 километрах от Буденновска басаевцы хотели захватить аэропорт, но у них не получилось. Ночью нас привезли в город, в местное управление внутренних дел, которое боевики захватили в первую очередь.

Там в один ряд лежали тела террористов и наших милиционеров, которые погибли в ходе столкновения. Есть несколько версий, как они оказались около управления. По одной версии, они заранее готовились именно к этому. По другим версиям, они двигались в Ростов или даже в Пятигорск для того, чтобы освободить арестованных и задержанных подельников, захваченных в результате спецопераций.

Когда они захватывали управление, большая часть сотрудников ушла на обед, часть с оружием выехали на стрельбище. Я думаю, это где-то далеко за городом. В управлении осталось немного народа, поэтому боевики легко его захватили. Кто попался им под руку — всех убили. Затем они захватили горисполком и все остальные управляющие учреждения в городе, кроме здания ФСБ.

План у них был — захватить больницу. Часть людей, которые попадались им на пути, они прихватили с собой. Зашли на рынок, кого смогли — всех «мобилизовали». Кто пытался сопротивляться — убивали. Заходили в соседние дворы, выгоняли людей, гнали их в сторону больницы. Когда милиционеры услышали стрельбу, те, что были на обеде, стали возвращаться в управление и там происходили одиночные стычки, кто-то погиб, но и они убили несколько террористов. Раненых милиционеров отвезли в больницу. И тогда же в аэропорту вертолетчики получили тревожный сигнал о нападении. Они сформировали тревожную группу, не могу сказать, сколько там их было, но когда они въехали в город, завязались спонтанные стычки. Вертолетчики потом отошли. Раненых тоже доставили в больницу, и когда Басаев захватил ее, корпуса сразу обследовали, всех раненых милиционеров и вертолетчиков расстреляли и выбросили во двор прямо перед входом.

Они стали готовить больницу к обороне. По разным оценкам, группа состояла из 150-200 человек. Захватили они до 2,5 тысячи заложников. И практически сразу начали предъявлять свои требования через работников больницы.

Мы до утра 15 июня пробыли в районе управления. Затем там уже определились с руководителями операции, ее возглавил руководитель МВД России, генерал армии Виктор Ерин. Заместителем руководителя штаба стал глава ФСК Сергей Степашин. Они прибыли где-то в середине дня. С учетом опасений, что часть террористов рассеялась по городу, все силы милиции, которые заблокировали эту больницу, решили снять и направить на прочесывание города, а силами «Альфы» обеспечить блокирование больницы. На тот период у нас было два отдела, где-то под сотню человек. Плюс еще прилетело краснодарское подразделение, у них было человек 35.

В тот период мы находились в составе Главного управления охраны (ГУО), а операцией руководил министр внутренних дел, заместителем был руководитель ФСК. То есть мы как бы подчинялись не своим начальникам. Потом события так развивались, что товарищи могли сказать: «Это не наши люди» — и все. Такой момент был. С учетом того, что известные события 1993 года, когда вообще решалась судьба подразделения, были еще совсем недавними. «Вымпел» после этих событий прекратил свое существование (командиры «Вымпела» отказалось выполнять приказ Ельцина на штурм Белого дома — прим. «Ленты.ру»). Поэтому сама эта ситуация была для нас не очень психологически комфортной. Хотя у руководителя управления, у заместителей была прямая связь с главой ГУО Михаилом Барсуковым, он в это время находился с президентом в Канаде. И, конечно, там все было непросто — во всяком случае, мы не могли получить надежную обратную связь, чтобы понимать, что мы защищены со всех сторон, что нас просто так, в угоду каким-то амбициям, использовать не будут.

Естественно, мы понимали, что если будет поставлена задача по штурму больницы, мы не имеем права отказаться, потому что тогда вопрос с подразделением был бы закрыт однозначно.

Когда первые сутки нашего пребывания в Буденновске прошли, вечером 15 июня Басаев затребовал к себе журналистов, чтобы еще раз объявить свои требования. Этой ситуацией воспользовались. Среди журналистов были люди, которым была поставлена задача выяснить обстановку. Не наши сотрудники, потому что рисковать нельзя было. Басаев избрал очень жесткую линию. Основой его отряда был Абхазский батальон — то есть люди, которые имели и боевой опыт, и подготовку, и опыт проведения специальных операций. Этот батальон курировался специальными службами, вне всякого сомнения. Плюс в составе его группы были террористы, которые получили боевой опыт уже в ходе событий в Чечне.

Это был очень серьезный противник. Вооружены они были с учетом опыта и возможностей. Было у них и тяжелое вооружение — пулеметы крупнокалиберные типа «Утеса», гранатометы. Были и наемники — не то сирийские боевые пловцы, не то еще кто-то. На стенах тех сооружений, которые мы при решении задачи захватили, они оставляли свои записи, где говорилось, что они нам головы отрежут, как только мы там появимся.

Мы понимали, что возможен штурм. Мировых аналогов у этой ситуации не было, чтобы был такой масштабный захват, с применением такого мощного вооружения, да еще столь подготовленными и опытными людьми. Среди захваченных заложников были целые отделения роддома. Кто-то рожал в это время, кто-то только родил. Были старики, женщины. И, конечно, здание было полностью подготовлено к обороне. По большому счету, все вопросы надо было решать путем переговоров, на чем мы настаивали. Однако после того, как журналисты туда сходили, я понял, что руководство получило приказ от президента не церемониться и побыстрее решить эту проблему.

Около 16 часов 15 июня с Басаевым договорились провести телефонный провод, так называемую горячую линию — на всякий случай, чтобы можно было какие-то вопросы решать. А так он кроме политических требований больше никакие вопросы не обсуждал. Телефон поставили в детском саду, буквально в 150 метрах от основного корпуса больницы. Я прибыл проверять своих сотрудников — посты, которые были рядом выставлены в районе детского сада, и в это время прозвучала очередь. Непонятно, откуда стреляли. Ко мне от телефона, который только установили, подбежал боец и говорит: «Товарищ полковник, такая ситуация, сейчас на телефоне Басаев. Требует, чтобы срочно кто-то из уполномоченных подошел. Он хочет переговорить, потому что возникла какая-то серьезная ситуация».

Я подошел к телефону, представился полковником Петровым. Мы начали диалог. Он говорит: «Я вас предупреждал, если еще выстрел с вашей стороны прозвучит, мы начнем расстреливать заложников». Я ему сказал, что мы разберемся — уточним, где, что и как. Еще я попытался наладить с ним какой-то диалог, попробовать убедить его выпустить женщин, раненых, рожениц с новорожденными. На это он мне ответил, что федеральные силы бомбили чеченские дома, убивали чеченских женщин и детей, и теперь он хочет, чтобы сами федералы убивали своих детей и женщин. Реального диалога не получилось, и я ему сказал, что доложу в штаб, и будет уполномочен какой-то представитель вести переговоры. Я вернулся в расположение, доложил. Наше подразделение находилось неподалеку, в автобусах.

16 июня после обеда мы получили команду выдвигаться в интернат, расположенный в городе, чтобы там разместиться. Люди стали себя в порядок приводить после прошедших двух дней. Жара стояла. Нам сообщили, что вечером руководитель операции Ерин и наше руководство хотят встретиться с личным составом. Мы понимали, зачем они хотят встретиться. Мы понимали, что если придется действовать, нужно рассматривать какие-то варианты. Мы пришли к определенным выводам, подготовили записку для руководства операцией. Мы указали, что там много басаевцев, они хорошо вооружены, имеют все необходимое, подготовили здание к обороне. При штурме, если мы пойдем до конца, потеряем 70 процентов личного состава и около 50 процентов заложников. Мы не говорили, что отказываемся, просто высказали свои соображения. Было понятно, что на такой риск руководитель операции не должен идти. Нет смысла проводить такую операцию. Проще поднять авиацию, и то, может быть, живых больше останется. Как в последствии выяснилось, здание было подготовлено к подрыву, и если бы мы вошли — и сами подорвались бы, и всех заложников там потеряли бы.

Ни в 19:00, ни в 20:00, ни в 21:00 никто из руководства так и не приехал. Мы собрали личный состав, понимая, что если какая-то команда будет, пусть люди отдохнут. Они двое суток фактически не спали. По отделам мы провели небольшие учения, где рассказали, что, по всей видимости, нам предстоит штурмовать больницу. Гранаты применять не имеем права, потому что журналисты, которые ходили в больницу, видели, что в каждой палате люди сидят и стоят, как селедки в бочке. Заложники измучены, воды практически нет. Потом мы получили информацию, что Басаев провел совещание со своими руководителями и сказал, что в случае штурма больницы и при понимании того, что ничего нельзя сделать, следует подрывать ее вместе с заложниками и взрывать гранаты в гуще людей.

С нами прибыли несколько вновь назначенных сотрудников. У нас вообще есть такое правило или традиция: пока человек год не прослужил, мы к боевым операциям стараемся его не привлекать. Среди этих сотрудников была молодежь. Часть из них мы сразу определили обеспечивать безопасность руководителя операции и его заместителей. В этой группе человек пять или семь было. Потом даже та группа, которая участвовала в обеспечении безопасности руководителей, тоже участвовала в операции. Двое из них там как раз и погибли, закрывая собой боевых товарищей. Так получилось.

Где-то около девяти вечера нам позвонили и сказали, что приедет начальник штаба операции, первый заместитель главы МВД генерал-полковник Михаил Егоров. К сожалению, другие руководители операции, кроме нашего руководства, так и не прибыли. С другой стороны, ничего бы уже не изменилось, потому что приказ уже прошел, решение было принято. Егоров — человек системы, генерал-полковник, для бойцов СОБРа и внутренних войск, может быть, вообще солнце — ну, а для нас он просто руководитель.

Когда он приехал к нам, было около полуночи. Он попытался нас немножко строить, но мы ему дали понять, что строить нас не надо. Он начал с того, что получен приказ президента на освобождение заложников силовым путем, вы — одно из самых подготовленных подразделений в России, у вас большой опыт, мы уверены, что вы успешно справитесь с задачей. Мы еще раз переспросили, есть ли такой приказ. Руководитель нашего подразделения подтвердил, что приказ такой есть. К тому времени, как он приехал, люди уже уснули. Он сказал, что штурм намечается на четыре утра. Мы сразу сказали, что это не подготовка к такой масштабной операции. Мы не провели рекогносцировку.

Мы расписались, задачи были распределены по подразделениям. Нас было 90 человек, краснодарцев 30 человек, «Вега», которая бывший «Вымпел», тоже имела свою задачу. (Последние по своему боевому расчету действовали и практически не участвовали. Они вышли к больнице со стороны поля, попали под минометный огонь, понесли потери, отошли и дальше практически не были задействованы.) Каждому отделению были расписаны боевые задачи: с какого направления выходим на боевую точку, место сосредоточения и дальше — уже штурм. Мы себе не представляли, что каждый террорист там вооружен автоматом, пулеметом и гранатометом, а мы должны были в окно второго или третьего этажа лесенку поставить и забираться. Мы себе не могли представить масштаба всего, с чем там столкнемся.

Мы сразу сказали, что к четырем утра мы точно не успеем. Сошлись на пяти. Нам сказали, что нам придается боевая техника — БМП. Но, во-первых, мы этих людей не видели, которых нам дают. Во-вторых, с ними надо организовать какое-то взаимодействие и взаимосвязь. Конечно, техника нам пригодилась бы, но со стороны реки, где основные действия разворачивались, техники вообще не было. Потом, часа через два с половиной, когда уже заканчивались боеприпасы, к нам послали БМП. И тоже без взаимодействия. БМП попала под гранатометчика, подбили ее. Там находился майор внутренних войск. Он погиб. Жаль, мы не успели его спасти. Он обгорел на 100 процентов.

Потом, когда уже заканчивался первый этап операции, к нам подошел БТР, с помощью которого мы смогли эвакуировать группу наших сотрудников, отчаянных ребят. Они выдвинулись в сторону пищеблока, где в огневой мешок попало пять сотрудников, один из них был тяжело ранен, глаз потерял. Этот БТР чудом проскочил от гаражей до пищеблока. По нему стрелял гранатомет. Выстрел прошел по касательной. То есть мы там могли потерять еще пять сотрудников. Господь нас спас, это однозначно. Бойцы одного отделения под руководством полковника Александра Михайлова с помощью проводника прошли вдоль реки и остались живы, потому что вышли немного левее и смогли подойти к нужному месту, попасть в которое предполагалось совсем другим путем.

Мой отдел шел первым со стороны гаражей, морга и прачечной. Впереди шла передовая группа, ее возглавлял заместитель начальника отдела Юрий Демин. В этой группе были пять человек, которые потом оказались у пищеблока. С этого места мы должны были дальше штурмовать больницу. Поскольку целиком обстановку мы себе не представляли, ориентировались только по карте, изначально было принято решение идти между гаражами и больницей, это где-то метров 60. Нам сказали, что там деревья. Когда передовая группа только прошла эти гаражи, до пищеблока оставалось буквально метров 70, отдел растянулся — сначала шло второе отделение, потом первое. Второе отделение проскочило, а первое, не доходя до этих гаражей метров, наверное, 150, попало под огонь басаевского пулеметчика, который обнаружил какое-то движение.

Сразу же тяжело ранили в бедро нашего снайпера Диму Киселева. Начали организовывать эвакуацию. К тому времени первое отделение уже тоже прошло, но тогда обнаружили нашу передовую группу. Майор Владимир Соловов шел самым первым, следом Андрей Руденко и Федор Литвинчук. Их троих сразу отсекли. За ними шли Юрий Демин и еще четыре сотрудника. Они ушли за гаражи и пошли дальше выдвигаться к пищеблоку. Их задачей было обеспечить наш подход и готовиться штурмовать по этажам наш участок.

Когда Володю Соловова, Федора и Андрея отсекли, последний занял позицию за кучей щебня. Потом оказалось, что в этой куче пуль было больше, чем самого щебня. Он, кстати, недавно умер от сердца. Он был высокий, под два метра, и как куча его спасала все это время — непонятно. Федор Литвинчук занял позицию за деревом. Он получил ранение. На этом дереве потом ни одного листочка не осталось. А Володя прошел вперед, у него был бесшумный автомат, и практически вызвал огонь на себя. В течение 40 минут он пытался нас прикрывать. Тогда же было принято решение уйти за морг и гаражи. Второе отделение заняло позицию в гаражах, мы, первое отделение, находились в районе прачечной и морга. Потом подошло и третье отделение.

Минут через 40 Володя вышел на связь и сказал, что тяжело ранен в руку. Он расстрелял весь боекомплект, а потом ушел. Ценой своей жизни он спас практически целый отдел. Если бы мы сильнее втянулись в бой, мы бы оттуда живыми не вышли.

Второй отдел занял два корпуса больницы, которые не были заняты басаевцами. От них до основного здания буквально метров 25. Потом, когда они стали выдвигаться, их обнаружили, и в ходе огневого контакта они были вынуждены отойти. Здесь лейтенант Дима Рябинкин совершил свой подвиг. Когда пулеметчик прижал к земле все отделение, Дима с колена снял его, начал менять позицию, обнаружил снайпера, но не успел его снять. Тот снайпер его тяжело ранил в голову, и потом он скончался. Сегодня (разговор происходил 3 июня — прим. «Ленты.ру») у него родился внук, назвали Димой. Вот так, накануне 25-летия буденновских событий.

Со стороны телевизионной вышки действовали краснодарцы. Они тоже почти подошли к больнице. Но слава богу, что в больницу никто не ворвался, потому что то, о чем мы говорили, — то бы и произошло. Мы оставались прямо перед больницей, и огонь был с той стороны ураганный. Участники штурма дворца Амина в Афганистане говорят, что здесь выполнить задачу было просто невозможно.

Получилось, что пять человек было заблокировано около хозблока. Сверху стали бросать гранаты. Хорошо, что они в основном бросали «хаттабки», как мы их называли. Они ребят посекли, но хотя бы живы остались. Влево-вправо нельзя было уйти, потому что их зажали кинжальным огнем. Один наш сотрудник пытался выглянуть, а другие пытались отвлекать. Нам только выдали керамические бронежилеты, и когда он высунулся — сразу получил очередь по жилету, который сразу рассыпался, но он остался жив.

О положении я докладывал в штаб. Все понимали, что мы оказались в патовой ситуации. Первый этаж вообще был забаррикадирован, слуховые окна были с решетками. То есть там было все подготовлено. На верхних этажах, где не хватало мебели, они ставили заложников и из-за них вели огонь. Возможности нанести им существенный урон практически не было. Они много людей потеряли, но не так, чтобы дрогнуть. Басаев своим говорил, что не понимает, как можно под таким огнем вообще оставаться. Мы с трех сторон подошли к больнице, он это видел и тогда уже понял, что надо вести переговоры, иначе никто из них оттуда не уйдет.

Я доложил руководству о том, что у нас заканчиваются боеприпасы. Бой немного затих. Как раз тогда на наших глазах подбили БМП, когда погиб майор внутренних войск. Выстрел гранатомета, наверное, привел к взрыву внутри. То есть произошла небольшая заминка. Я так понял, наверху стали принимать какое-то решение. Два моих сотрудника мобилизовали БТР, под прикрытием которого мы меняли позицию. Они взяли разрешение попробовать вытащить ребят и поехали по аллее между гаражами и основным корпусом больницы, получив две гранаты. Одна отрикошетила, другая тоже вреда не причинила. Они проскочили к пищеблоку и забрали Володю Соловова, Андрея Руденко, Федора Литвинчука. И надо было еще забрать пять человек.

А буквально перед этим вытаскивали Сергея Милицкого — кавалера четырех орденов Мужества и двух медалей «За отвагу». Он настоящий боец, вне всякого сомнения. Он потерял глаз и истекал кровью. Командир понимал, что он может умереть. Прорваться было невозможно — еще бэтээра этого не было. Он дал команду одному сотруднику, Александру Христофорову, помочь ему пробежать под огнем эти 50 метров. Штаб принял решение немного сместить снайперов, которые находились в районе детского сада, чтобы они могли прикрыть отход этих бойцов. Во время смены позиции там как раз погиб наш третий сотрудник Дима Бурдяев. Попал под пулеметный огонь. Он тоже был из молодых.

Команда на отход прозвучала. Сергей и Александр пробежали уже метров 20, когда боевики открыли ураганный огонь, и, как они рассказывали, пули их «догоняли, догоняли». Сергей споткнулся, Саша тоже. Сергей — ничего, а Саша получил три пули, но, слава Богу, жив остался, и потом у нас работал в штабе. Очень достойный сотрудник.

Здесь штаб дает команду подготовить второй этап, чтобы мы передохнули, перевооружились и снова пошли штурмовать больницу. Ко мне подошел один из руководителей нашего штаба Александр Алешин. Он обеспечивал оперативную безопасность нашего подразделения. Он говорил, что, по всей видимости, руководители штаба не обладают полной информацией о том, что здесь происходит. Он сказал, что предлагает мне доложить штабу обстановку, чтобы они подумали над своим решением. И когда мы выдвинулись в штаб операции, он завел меня в кабинет. Первым нам встретился Сергей Степашин. Он мне обрадовался — все-таки родственная структура, но сказал, чтобы я все докладывал руководителю операции.

Ерин в это время разговаривал по телефону. Когда я ему стал докладывать ситуацию, он интересовался своим подразделением. Он меня спросил про подразделение СОБР, я ему сказал, что оно на свой рубеж выдвинулось. После этого он выдохнул. Хотя, по большому счету, они должны были эти объекты захватить, а мы должны были с этих объектов штурмовать. Мы даже к ним не подошли. Но он был доволен, что его люди на месте. Я ему объяснил ситуацию, сказал, что положение очень тяжелое и надо выходить на какие-то другие действия.

Я так понял, это же почувствовал Басаев. Сразу же начался переговорный процесс. Подключились более высокие люди, в том числе премьер Виктор Черномырдин. Хотя этого, наверное, не надо было делать, потому что по правилам переговоров с террористами руководители такого уровня не должны вести переговоры. Если премьер сказал, а потом не выполнил...

Нашему руководителю я сказал, что мы понесли серьезные потери, у нас три человека погибли, более 20 человек ранены, поэтому второй штурм мы сейчас проводить не готовы. Тогда они стали готовить боевые группы из состава внутренних войск, но потом общими усилиями мы их убедили, заработал переговорный процесс, и уже к вечеру выпустили рожениц. А 19 июня утром отпустили всех заложников, выделили им автобусы, и они выдвинулись в сторону Чечни.

***

Для нашего подразделения это событие, с одной стороны, было трагической страницей, а с другой — оно помогло нам во всем, что касается нашей боевой тактики, что касается вооружения, снаряжения и много чего еще. Эти события заставили и руководство страны посмотреть по-другому на такие вопросы, мы были обеспечены всем необходимым на уровне самых серьезных спецподразделений мира.

Я уже говорил об участии премьер-министра в переговорах, оно тоже повлияло на ход событий. Но самое главное — переговоры должны быть.

А что касается того, что их [террористов] выпустили, то для бандитов масштаба Масхадова и Басаева это был практически выигранный Сталинград. Их оттуда встречали как победителей, героев нации. После этого последовали Хасавюртовские соглашения, хотя федеральные силы уже загнали боевиков в горы, и сам Масхадов уже думал, как сохранить лицо и выйти из положения. А получилось так, что эти действия Виктора Степановича [Черномырдина] привели к событиям в Первомайском (в теракте в Кизляре и Первомайском в Дагестане с 9 по 18 января 1996 года погибли 78 человек — прим. «Ленты.ру»). Такое обещание давать недопустимо, тем более что все варианты захвата и уничтожения [басаевцев в Буденновске] были подготовлены. Тогда уже мы диктовали бы свои условия, а не они. Да, они взяли с собой заложников, кто-то пострадал бы. Но отпускать их нельзя было ни в коем случае.