«Одна ошибка — и рука под ампутацию» Военный медик — про эвакуации под дронами ВСУ, операции на поле боя и правило первых 30 секунд

В современной войне раненого чаще всего приходится спасать не в госпитале, а там, где его «накрыло»: в блиндаже, подвале, посадке или на позиции в нескольких километрах от передовой. Вертолетная эвакуация, реанимационная бригада у переднего края и быстрый вывоз на бронемашине в нынешних условиях почти недоступны. У медика есть минуты, а иногда и секунды, чтобы остановить кровотечение, стабилизировать бойца и не дать ему умереть до эвакуации. Поэтому медицинская служба на фронте — это не тыловая поддержка и не вспомогательная функция, а часть живучести подразделения. Особенно это касается расчетов БПЛА, которые работают рядом с передним краем, под постоянной угрозой артиллерии, дронов и внезапных ударов по позициям. О том, почему медицинская помощь должна выстраиваться вместе с боевым управлением, как бюрократия мешает спасать раненых и что приходится делать медикам под огнем, «Ленте.ру» рассказал начальник медицинской службы отдельного ударного отряда БПЛА «Ирландцы» с позывным Панда.

«Лента.ру»: Панда, ты начальник медицинской службы в подразделении БПЛА. Чем работа медика в такой среде отличается от службы в штурмовых частях?

Панда: С точки зрения медицинских манипуляций с ранеными — почти ничем, но если говорить про организацию работы — отличия принципиальные.

Современное подразделение FPV-дронов, как правило, действует на самом переднем крае — буквально в нескольких километрах от «нуля», рядом с позициями пехоты. И если расчет, а это не только операторы, но и инженеры-саперы с группой прикрытия, попадает под удар, поражение почти всегда внезапное и высокоэнергичное.

На практике это означает высокий риск минно-взрывной травмы, множественных осколочных поражений, сочетанной травмы, политравмы, баротравмы и термических повреждений. При этом риски огневого контакта с диверсионно-разведывательной группой противника тоже никуда не исчезают.

Отдельный вопрос — время. Запас времени на оказание квалифицированной помощи почти всегда ограничен. Иногда — критически. Эвакуация может быть затруднена, отсрочена или временно невозможна.

По вероятности это примерно как «встретить дракона». И в этом моя работа очень близка к службе медиков в пехотных частях.

Начальник медицинской службы отдельного ударного отряда БПЛА «Ирландцы» с позывным Панда, Донецкая Народная Республика (ДНР), Россия

Фото: Мария Семенова / «Лента.ру»

А отличия все-таки есть?

FPV-группа обязана сохранять маневренность и мобильность. В отличие от линейных частей, которые порой вынуждены удерживать позиции любой ценой, расчет БПЛА должен иметь возможность быстро «откатиться», то есть отступить, если его позицию обнаружат.

Именно на удары БПЛА сегодня приходится значительная часть потерь с обеих сторон, особенно на логистических маршрутах.

Если группу «срисуют», то есть обнаружат, по ней не пожалеют ни артиллерийских снарядов, ни тяжелых коптеров, ни ракет HIMARS. Подготовка пилотов, инженеров и групп прикрытия — дорогая и кропотливая работа. Если расчет хотя бы на время выведут из строя, противнику станет легче дышать — пусть даже на небольшом участке фронта.

И именно здесь становится очевидно: медицинская система подразделения БПЛА — не вспомогательная функция, а элемент живучести.

Если она встроена в боевое управление, подразделение сохраняет способность выполнять задачу даже после удара.

Что это означает на практике?

Медицинское обеспечение в подразделении БПЛА больше не может быть линейным. Это уже не старая схема «медик плюс эвакуация». Это многоуровневая система, встроенная в боевое управление. Она держится на четырех элементах: сплошная подготовка всего личного состава по тактической медицине, группа эвакуации, стабилизационный пункт и медицинское обеспечение в пункте временной дислокации.

Это не последовательность действий, а именно интегрированная архитектура медицинской службы в подразделении вроде нашего. Я не буду подробно останавливаться на каждом элементе, но главное здесь — сплошная подготовка личного состава.

Если в это время не устранить основные жизнеугрожающие состояния, пострадавший просто не доживет до прибытия эвакуационной группы.

Каждый боец должен быть обучен самопомощи и взаимопомощи, понимать порядок эвакуации и уметь действовать до прибытия медиков.

Кто учит первой помощи на поле боя?

Личный состав обязан учить медик. Навыки отрабатывают сразу «по боевой»: с оружием, в полной экипировке, в перчатках, в максимально жесткой и высокоинтенсивной форме.

Ссадины от камней заживут. Гематомы от турникетов рассосутся. Уши пару дней позвенят от стрельбы и взрывов. Форма и экипировка от искусственной крови и грязи отстираются.

Объясню на примере. Смежнику, то есть бойцу из соседнего подразделения, при огнестрельном ранении предплечья с открытым переломом и смещением наложили синтетическую веревку. Жгут использовали как косынку, чтобы поддержать сломанную конечность. Штатной аптечкой бойца не воспользовались.

Почему? «Братан, все в суете было, хотя бы так сделали».

И это не глупость конкретных бойцов, а отсутствие стандартов и регулярной подготовки.

А как должна проходить подготовка самих медиков, в частности эвакуационных групп?

Эвакуация без медицинского обеспечения — это не медицинская эвакуация. Это транспортировка осложнений. Такая группа должна обладать не только навыками стабилизации пострадавшего, что на практике часто игнорируется, но и серьезной тактической подготовкой. Кроме того, эвакуация — это экстремально тяжелая физическая работа.

Соответственно, бойцы эвакуационного звена должны иметь физическую подготовку выше средней по подразделению. В этом смысле мне всегда импонировал подход к экзамену парамедиков EMS/EMT в США, где одним из элементов допуска к работе является обязательная сдача физических нормативов.

Эвакуация почти всегда происходит в условиях дефицита времени и давления внешних факторов. То же самое касается ответственности: расчет эвакуации отвечает не только за доставку пострадавшего, но и за моральное состояние всего подразделения. Если расчеты БПЛА, охранения и логистики уверены, что эвакуация их вытащит и сделает все возможное, они работают спокойнее и эффективнее. Кроме того, эвакуационный расчет должен быть морально готов к тому, что помогать придется истекающему кровью лучшему другу.

Как изменилась медицинская система в армии за десятилетие конфликта? Не только в конкретных частях, а в целом.

Впервые я оказался на войне еще в 2016 году. С тех пор изменений было много, но не все их можно считать позитивными. К тому же корректнее говорить о каждом подразделении отдельно.

В тот период я служил в «Сотке», 100-й бригаде Народной милиции, и хорошего там было мало, скажем честно. Подготовка в подразделении была максимально хаотичной, зачастую она проходила прямо на поле боя. Поэтому и потери в первые месяцы были соответствующие.

Неполнокровный батальон, к которому я был придан, находился в постоянном огневом контакте с противником. Как он вообще удержал деревню, где мы стояли, для меня до сих пор загадка.

Медицинских специалистов катастрофически не хватало. Штатной эвакуационной группы у нас не было как явления, раненых вывозили по принципу «кто оказался рядом, тот и вывозит». Компетенции людей в области медицины были минимальны.

Куда ты попал потом?

В 2022 году я присоединился к отряду БАРС-13. Некоторые ребята оттуда, кстати, теперь сражаются здесь, в «Ирландцах». Там все было организовано примерно так же, как и в «Сотке». Недавно я разговаривал с их начмедом, и, судя по его словам, изменилось немногое.

Единственное исключение — началась подготовка личного состава по такмеду, ну и группы эвакуации формально появились в штате.

Повторю: медицинская служба не может быть придатком подразделения. Она должна быть встроена в систему боевого управления — как обеспечение или связь. Это не приложение к бою и не вспомогательная функция, а элемент операционной устойчивости.

Логика работы медицинской службы должна выстраиваться одновременно с общим замыслом боя.

А если говорить про армию в целом?

Еще недавно бойцов с любыми ранениями, даже самыми легкими, отправляли лечиться на «большую землю». И выплата за любое ранение была стандартизирована — три миллиона рублей.

Примерно с 2024 года ситуация резко изменилась. В ранжировании компенсаций — например, 300 тысяч за легкое ранение — есть определенный смысл. Но лечение в околополевых условиях принесло раненым множество почти непреодолимых проблем.

Что ты имеешь в виду?

Простой пример. Один мой товарищ получил тяжелое ранение: взрывом разрушило среднюю часть плечевой кости. Его отправили в госпиталь, там осмотрели, поставили аппарат внешней фиксации и сказали: «Ранение легкое! Тебе руку же не оторвало? Езжай обратно на позиции, тебе будут делать перевязки, и все пройдет».

И он как «ответственный» военнослужащий поехал обратно. Командование осталось сильно недовольно тем, что он вообще травмировался: «Кто боевые задачи выполнять будет?»

У двух из них, включая моего знакомого, были аппараты внешней фиксации на руках. У еще двоих — на ногах. Итого шесть здоровых ног, шесть здоровых рук на команду из четырех человек и одна тележка, на которой группа вывозила пострадавших из самого пекла.

Какой вывод? На халатность в госпитале наложилось наплевательское отношение командования. Так происходит не везде и не всегда. Но именно система, в которой медицинские учреждения перегружены, а людей на передовой стабильно не хватает, приводит к таким эксцессам.

К слову, кость у бойца в итоге срослась, в отличие от нерва, который ему планируют пересаживать с ноги. Завершить лечение не может до сих пор.

Какие еще есть проблемы?

Другая проблема — бюрократические ограничения, связанные с наркотическими препаратами. Например, с промедолом.

В 2022-2023 годах промедол выдавали санитарам и даже бойцам в индивидуальные аптечки. Конечно, порой это приводило к незаконному потреблению или другим тяжелым последствиям.

После этого командование ударилось в другую крайность. Промедол практически полностью исчез из передовых подразделений. Но адекватной замены по силе и эффективности ему до сих пор нет. Ненаркотические аналоги могут снизить интенсивность боли и замедлить развитие шока при не слишком серьезном осколочном ранении. Но при травматических ампутациях они просто не помогают.

Формально это объясняют строгой системой контроля, включая обязательный возврат ампул под запись. Но скажите, насколько реалистично, что раненый пехотинец не потеряет ампулу в горячке боя?

То же самое касается полевых операционных. Там есть специалисты, оборудование для введения наркоза и контроля состояния пациента, но препараты получить удается с большими трудностями.

Почему?

По закону такие вещества нужно хранить в сейфе, прикрученном к стене, а на окнах помещения должны быть решетки. Понятно, что медики выкручиваются. Но как формально обеспечить все это в условиях ближнего тыла, известно только Богу.

А как обстоит ситуация в отряде, где ты служишь сейчас?

Значительно лучше. Если брать статистику за прошедший год, у меня было меньше всего раненых по сравнению с предыдущими контрактами. Во-первых, нас очень бережет командование «Ирландцев». Во-вторых, сильно отличается специфика.

Наш отряд достаточно небольшой, и основной упор делается на организацию процессов, связанных с безопасностью. Есть риски, от которых на войне не избавишься никогда. Но многое почти всегда можно свести к минимуму. К сожалению, это понимают далеко не все командиры.

Сейчас чаще всего ко мне на стол попадают смежники. Большинство — с легкими осколочными ранениями.

Какие позитивные изменения ты можешь выделить?

Самое приятное, что произошло за эти годы, — тактическая медицина стала популярнее не только среди бойцов на передовой, но и среди обычных граждан.

Еще несколько лет назад ситуация была намного хуже. Но важно понимать: если солдат выжил, без поддержки профильных специалистов такие манипуляции не помогут предотвратить последствия.

Выросли и компетенции медиков, работающих в зоне боевых действий: от организации службы до практики полевой хирургии. Но здесь снова важно не упрощать. Большинство проблем в армии возникает не из-за «злобы» командиров, хотя такие персонажи тоже есть, а из-за неумения специалистов грамотно выстроить свою работу. Это касается не только медицины, но и других направлений — например, связи.

Бывает, подходит ко мне начмед соседнего подразделения и жалуется: нет одного, второго, третьего. Я спрашиваю: «А ты объяснял это своему командиру?» Он отвечает: «Зачем? Это и так понятно».

Но то, что понятно ему, не обязательно известно офицерам, у которых голова забита совсем другими проблемами. Медик обязан брать на себя ответственность и решать нестандартные задачи, даже если рискует столкнуться с последствиями. На кону жизни и здоровье раненых. А это главное в моей работе.

Тебе самому приходилось оперировать раненых в условиях стабилизационного пункта?

Для любой операции нужен целый ряд условий, которые не всегда возможно выдержать у передовой. Например, сейчас мой стабилизационный пункт находится в подвале. Мы поддерживаем здесь должный уровень чистоты, есть оборудование и медикаменты.

Но обеспечить стерильность в таких условиях просто невозможно. Здесь сырой воздух, нет воздушных фильтров, мы ходим в той же обуви, что и на передовой. Для серьезных вмешательств существует госпиталь.

Моя главная задача — стабилизировать состояние раненого, подготовить его к транспортировке и убедиться, что он доедет живым.

Впрочем, в прошлом у меня было несколько критических ситуаций, где требовались навыки оперативного вмешательства. В частности, приходилось обеспечивать внутрикостный доступ, когда инъекции в вены уже не помогали. К слову, оборудование для этой операции нам незадолго до этого привезли гуманитарщики.

Что ты можешь посоветовать коллегам из подразделений, которые до сих пор сталкиваются с системными проблемами в работе медицинских служб?

Помните: люди — это не расходник, не цифры в отчете и не строки в таблице.

Если систему не выстроить, она все равно сложится сама — стихийно. Только работать будет не на сохранение людей, а на их утилизацию.

Теперь тем, кто любит говорить про «естественный отбор» и «кто выжил, тот и молодец». В подразделении не появляются готовые бойцы. Даже ветеранам после паузы нужно время, чтобы снова вписаться в реалии конкретного театра военных действий и начать приносить пользу.

С гражданки никто не приходит собранным, натренированным и психологически устойчивым. И то, кем станет человек, зависит не от «везения» или «стойкости характера», а от того, в какую среду он попал и кто его встретил.

Отдельное слово тем, кто будет работать под огнем — на земле, на эвакуации, в блиндажах и подвалах. Будет трудно, иногда невыносимо. Будут моменты, когда покажется, что все против вас и выхода нет. Будет не хватать рук, времени, сил. Вы столкнетесь с тем, что не успеваете сделать все необходимое, а иногда — вообще ничего не успеваете. Это не исключение, а данность, от которой не спрятаться.

В такие моменты важно помнить простую вещь: как бы ни было плохо, тяжело и страшно вокруг, держитесь слов, данных преподобному Силуану Афонскому в явлении Иисуса Христа: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Это про внутреннюю устойчивость, способность продолжать работать, выполнять долг и нести свой крест даже тогда, когда вокруг давно закончилась нормальная логика.