До российского параллельного проката наконец-то добралась «Одиссея» Кристофера Нолана, заставившая весь мир спорить об античности экранизации поэмы Гомера с целой россыпью звезд в диапазоне от Мэтта Дэймона до Лупиты Нионго. «Лента.ру» рассказывает, каким получился самый дорогой фильм в карьере Нолана и при чем здесь «Андрей Рублев» Андрея Тарковского.
Вот уже 20 лет жена царя Итаки Одиссея Пенелопа (Энн Хэтэуэй) плетет погребальный саван отцу и ждет домой отчалившего брать Трою мужа. За это время у них вырос сын Телемах (Том Холланд), который толком не помнит отца и не верит в его возвращение. Зато своего господина преданно ждут упрямо не желающий умирать пес Аргус и верный, ослепший за прошедшие годы слуга Евмей (Джон Легуизамо).
Сам же Одиссей (Мэтт Дэймон) который год растит седую бороду на острове у нимфы Калипсо (Шарлиз Терон). Он попал сюда без сознания и очнулся без памяти, но страшные события Троянской войны и других обстоятельств прошлой жизни вот-вот всплывут в голове вновь, заставляя отправиться в путь домой. Тем более что Пенелопа уже почти не в силах сдерживать напор алчных женихов во главе с похожим на очень костлявую морскую рыбу Антиноем (Роберт Паттинсон).
На съемках «Довода» Кристофер Нолан, как известно, часами заставлял знаменитых актеров (включая Юрия Колокольникова) ходить задом наперед. Этот режиссер любит строгость, и неудивительно, что с первых сцен своей «Одиссеи» он потихоньку отсекает лишнее. Про современный английский вместо благородной стилизации под старину и причудливый кастинг говорили еще до премьеры — и мы вернемся к этим вопросам ниже.
Из неожиданного в глаза также бросается отказ принять в расчет эпитет «хитроумный», неизменно присущий заглавному герою. Герой Дэймона предпочитает быть честным даже со зверьми на охоте, старается беречь личный состав и прекрасно понимает, что командировка в Трою необходима, хотя уезжать от жены и младенца ему совершенно не хочется. Дэймон наверняка потрясающе сыграл бы и описанную в мифах попытку прикинуться свихнувшимся землепашцем, но это был бы совсем другой герой и другой фильм.
В связи с этим вспомним, что Нолана принято упрекать в недостаточно развитом чувстве юмора, и, пожалуй, было бы и впрямь любопытно посмотреть на его киноверсию, скажем, приключений солдата Швейка (а вот из «12 стульев» у британца получился бы, очевидно, «Престиж»). Но в данном случае упрек не работает, поскольку художественная амбиция первой экранизации в карьере Нолана очевидно состояла в том, чтобы не опровергнуть Гомера, но создать некий самостоятельный предмет искусства. Разумеется, настолько самостоятельный и самодостаточный, насколько это возможно, когда речь идет о главном, без кокетства, мифе в истории человеческой культуры. В таких случаях даже уместна банальность: пересказывая «Одиссею» на новый лад, каждый художник вещает в первую очередь о себе самом и собственном времени. Таков и фильм Нолана — убежденного пессимиста, прагматика, любящего отца и заядлого собачника.
Больше прочих пострадали, конечно, боги — их присутствие в кадре сведено к коротким появлениям Зендеи, которая вроде бы играет покровительницу героя Афину. «Вроде бы» потому, что финал картины этому божественному присутствию готовит довольно неоднозначную трактовку. Для ясности заметим, что Нолан не считает своих героев темными дикарями и отрицает волю Зевса и Посейдона, но отказывается упрощать ее проявления для современного зрителя.
Фильм открывается титром: «В те времена, когда мир был окутан магией...» Дальше, еще до изображения, возникает звук: из-за кадра раздается голос рэпера Трэвиса Скотта, а затем появляется и он сам. Скотт играет сказителя аэда (каким был и Гомер) и испытывает явное напряжение от лабораторной промозглости, свойственной фильмам Нолана.
Тем временем присутствие рэпера показывает, что фильм не прикинутая античным оригиналом реконструкция, а совсем иной интеллектуальный эксперимент. Его изначальный посыл в том, что пронизывающая тысячелетия популярность «Одиссеи» указывает: люди со времен Гомера не слишком изменились. Так что и велеречивый гекзаметр здесь упрощен до разговорной речи нашей эпохи, и герои выглядят так, чтобы сравнительно экзотическая (для широкой публики) балканская внешность не отвлекала от сути разговора.
Претензии по поводу костяной части гребня на шлеме Агамемнона и вздыбленного троянского коня снимаются в первые полчаса. Почти все, что происходит не на Итаке, мы знаем от Одиссея и Менелая (изумительный Джон Бернтал) — военных ветеранов, которые имеют разные причины несколько приукрасить свои подвиги.
Менелай ищет объяснения многолетней бойне, развязанной из-за супружеской неверности. Одиссею, кроме войны как таковой, досталось еще и вполне кошмарное путешествие, в котором погибли все его товарищи, а он сам потерял память. Неудивительно, что руководящая его реабилитацией после амнезии Калипсо сама мягко подталкивает настрадавшегося мужчину к тому, чтобы винить судьбу и рок, а также богов и прочих сказочных существ. Агамемнон, впрочем, в версиях обоих героев предстает маньяком в литой маске. Закрепленный на ней кусок хребта получает косвенное объяснение даже дважды.
Известная вульгарность этого психоаналитического триллера на древнегреческом материале облагорожена аранжировкой и манерой исполнения. В идеальной, по мысли Нолана, проекции с 70-миллиметровой пленки над героями еще и синеют небесные выси, но и в более привычном широкоэкранном варианте фильм надежно захватывает дух (и смотреть его по возможности лучше именно так, в кинозале). Приверженность практическим эффектам ведет к тому, что циклопа Полифема или щупальца Харибды можно почти потрогать, а визит к сиренам озвучен мелодией для флейты, в которой живое дыхание так же важно, как инструментальные переливы. Рукотворность «Одиссеи» — дань Нолана спецэффектам Рэя Харрихаузена, которыми хвастали наивные «Ясон и аргонавты» или «Битва титанов» из золотого века Голливуда.
Другой важный источник вдохновения — «Андрей Рублев». Нолан в рамках промокампании «Одиссеи» упоминает его совсем не для красного словца. Шедевру Андрея Тарковского в свое время предъявляли примерно те же претензии. Антиисторичность, чрезмерная жесткость и так далее — стандартная цена за изобретение матрицы, которой до Нолана пользовался также и Алексей Герман при работе над «Трудно быть богом».
В «Андрее Рублеве» Тарковский и его тогдашний соавтор сценария Андрей Кончаловский (интересно, что Нолан думает о его «Одиссее»?) придумали метод художественного изображения исторической эпохи, позволяющий свободно говорить на те из общих тем, что особенно остро отзываются в современности. В «Рублеве» было и распятие, стилизованное под Брейгеля, и почти публицистический террор дружинников и татар, и генсековские поцелуи средневековых князей. Нолановские анахронизмы того же толка — и использует он их примерно с теми же целями.
Разнообразные преломления памяти занимали Нолана уже в «Помни», а затем в «Начале» и отчасти даже в «Темном рыцаре». «Оппенгеймер» и вовсе большей частью выстроен как система флешбэков — что по-своему иллюстрировало дискретность и нелинейность мышления гениального физика. В «Одиссее» (которая составляет с «Оппенгеймером» своеобразную «О»-дилогию) нелинейность, повторимся, продиктована исходным текстом, но цельная конструкция все же имеет к нему крайне опосредованное отношение.
Центральное событие, суть которого становится ясна лишь в финале, дробит не только сознание участников, но и покрывает более или менее изящными трещинами-кракелюрами саму реальность. Нолан не моралист, но кое-что он все же говорит прямо. «Победа — это мрак», «Не ищи в людях богов, тебя ждет разочарование», «Осталось петь о прошлом или побираться» — эти реплики звучат вполголоса, они не манифестарны, но в памяти оседают наравне со свернутым на бок носом циклопа Полифема. В фильме у циклопа, впрочем, нет ни имени, ни реплик, и это тоже по-своему симптоматично.
Не последняя статья бюджета — гонорары актеров, и по количеству звезд это тоже самый яркий фильм режиссера. Причем именно в «Одиссее» особенно очевидно, что сам по себе звездный статус для Нолана значит не так уж много — неудивительно, что актеров толком нет даже на постерах. Лица Бенни Сэфди мы, например, так и не увидим целиком, как и Джеймса Ремара, сыгравшего слепого прорицателя Тиресия. У Эллиотта Пейджа есть важный эпизод, а из команды, с которой Одиссей начинает плавание, больше всего реплик досталось Химешу Пателю (его персонажа зовут Еврилох), но и он обретается скорее на втором, а то и третьем плане.
Удивительным образом важна появляющаяся на несколько минут Цирцея (Саманта Мортон), в которой раздавленный обстоятельствами Одиссей вдруг будто видит свое отражение. Сам Дэймон — безупречное попадание и давно заслуженный этим скромным и гениальным актером зрелый бенефис. Однако в режиссерской схеме Нолана актерам отведена прежде всего изобразительная (а уж потом выразительная) роль. Яркая внешность так же важна, как талант. В данном случае это важно еще и потому, что Нолан дает лица не просто героям, а обычно безликим, сведенным к статистике военным потерям.
Наиболее ясно он разгорается ближе к середине — в фантастическом эпизоде с участием Саманты Мортон в роли волшебницы Цирцеи. В финале уже вполне трагедийный пафос достигает пика, чтобы обнаружить еще одну — пожалуй, важнейшую — параллель с «Андреем Рублевым». Так же, как фильм Тарковского вел героя к созданию «Троицы», «Одиссея» рассказывает о том, как настоящие катастрофы становятся песнями, в которых героическое естественным образом затмевает чудовищное.