«Взрыв, звон в ушах, товарищ кричит, что он трехсотый» Что испытывают и как живут ветераны СВО после ампутации

Ампутация конечностей — самая распространенная причина инвалидности среди участников СВО. По данным Минтруда, речь идет о 54 процентах освидетельствований, причем в 80 процентах случаев ампутируют нижние конечности. Восстановление после таких травм — процесс долгий и нелинейный. «Лента.ру» поговорила с ветеранами, которые прошли через ампутацию и начали новую жизнь на протезах. Кто-то вернулся на стройку, кто-то — в фитнес-клуб, а кто-то пошел учиться на протезиста.

«Отец закрывал меня своим телом»

Тимур Кусербаев, 24 года, Уфа:

Когда объявили частичную мобилизацию, я только окончил колледж МЧС по специальности «техник пожарной безопасности» и поступил в Уфимский университет на экономическую безопасность. Параллельно работал в ресторане. Пришла повестка — и я сразу пошел на сборы, потом Саратов, учебка, а оттуда — зона СВО.

Служил в артиллерии. Сначала был старшим наводчиком, потом командир батареи заметил, что у меня есть подготовка, и назначил командиром орудия и заместителем командира взвода. За два года — ни одного серьезного ранения, только мелкие ушибы. Хотя работали близко — противник в 150 метрах.

Последнее задание: дойти до квадрата, зачистить, закрепиться и держать оборону. По плану — двое суток. Продержались неделю. Провизию брали на два дня, вода с дронов падала на минное поле или терялась. Одна целая бутылка — уже день жизни. Когда силы кончились, я сказал командиру: «Или бросок на откат, или остаемся навсегда». Он разрешил отходить.

Я не сразу понял, что это мина. Думал — сброс рядом. Взрыв, звон в ушах, товарищ кричит, что он трехсотый (на сленге военных — раненый, — прим. «Ленты.ру»). Я решил идти к нему, но почувствовал, что проседаю на ногу. Опустил голову — от берца осталась горловина с бантиком. Стопы нет. Надо мной сбросники — если упаду, все. Адреналин, болевой шок — я побежал метров 50 до укрытия. Перевязались, вышел на связь: «Я трехсотый тяжелый, Ромео — трехсотый средний». Командир: «Держитесь, ждите эвакуацию». Парни с соседнего квадрата донесли до блиндажа.

Дальше — 15 часов ожидания. Жгут, перевязки. Нога не болела — болел жгут, но ослабить нельзя. Иначе — кровопотеря. Я держался в сознании, просил сигареты — нужно было двигать рукой. Включил музыку. Командир сказал, что эвакуация невозможна из-за риска потерь. Я знал, что отец рвется ко мне.

Отцу 46 лет, он подписал контракт через год после меня. Специально хотел ко мне, чтобы оберегать, что ли. Я был против — не хотел переживать за него рядом. Но он настоял, и мы сделали так, чтобы он попал в мою часть. Когда узнал о ранении, хотел выйти сразу, но комбат запретил — уже темнело. Отец дождался утра и пошел. Их обстреливали, кружили дроны, но они добрались.

Я скинул бронежилет. Сначала несли на носилках, потом отец взял меня на спину и нес пять километров под обстрелом, с обходами минных полей. Дроны не отпускали, минометы били рядом. Он меньше меня ростом, я слышал, как он шептал себе: «Иди, иди, иди». Я сказал: «Пап, помнишь, ты меня в детстве в парке на спине катал? Вот — опять».

Нас засекали дроны — отец реагировал моментально. Срубал ветки, которые находил, накрывал меня полностью. Когда на нас производили сбросы, отец накрывал меня своим телом, потому что я был без брони, без ничего. Я лежу под ним, а он сверху — и так каждый раз, как только дрон подлетает. Потом слезаем, я жмусь по кустам, он меня ветками закидывает, я лежу, не двигаюсь. Даже возле двухсотых (на сленге военных — погибших, — прим. «Ленты.ру») прятались. Один раз чуть на тропу не зашли, где я подорвался, — вовремя заметили и свернули.

До медиков добрались часа за три. Папа суетился у них в блиндаже, мельтешил, переживал, думал, вдруг кровь понадобится. Медик сказал: «Мужик, иди, следующего неси, если есть». Врачи узнали меня — до этого разговаривал с ними по рации: «Думали, ты уже двухсотый, с отрывом конечности раненые долго не живут». Медик удивился, когда понял, что это отец, а не сослуживец. Помню, у него даже голос изменился. Сказал отцу: «Не переживай, эвакуируем сына, все нормально будет».

Отец служил еще полгода, получил некритичное ранение — вытаскивал раненых на квадроцикле, по нему дали камикадзе. Сейчас он списан, у него сахарный диабет.

Меня прооперировали на третьи сутки. Ростов, реабилитация. В госпитале через пять дней начал разрабатывать культю — медсестры ругались, но я понимал, что лежать нельзя. Встал на протез через три месяца, нормально ходить начал через пять. При протезировании — волдыри, кровь, снимал через 40 минут, заживление шло по две недели.

Протез не мешает, у меня усиленная гильза. Восстановился в университете, перевелся на социологию. Работаю в «Отто-Инновации», помогаю ребятам на реабилитации. Когда участник СВО видит другого участника на протезе, который ходит нормально — он слышит его иначе. Равный — равному. Некоторые ребята, особенно молодые, 19-летние, которые толком не успели повоевать, а сразу в первом бою получили тяжелое ранение, считают, что жизнь кончена. Но я им говорю: главное, что ты жив. Все остальное поправимо.

«Главное, что ты жив»

Алексей Крупин, 35 лет, строитель, Киров:

До СВО я занимался строительством — ставил двухэтажные дома под ключ, делал отделку квартир, ремонтировал бензоэлектроинструмент. В 2024 году ушел добровольцем. У меня братья воевали, отец в Афгане воевал — это долг родине. Хотел выслужиться, получить звание, по военной линии пойти.

У меня жена, четверо детей от разных браков. Жена не против была, что я на СВО пошел. Во-первых, это все делается для семьи. Финансовые интересы всегда присутствуют. До этого не получалось квартиру купить, снимал. А тут и квартиру купил, и дачу — финансовое положение поправилось. По сути, ни о чем не жалею.

Сначала хотел в «Вагнер» записаться в 2023 году. Контракт уже подписал, хотел с ребятами идти. Но так получилось, что произошел конфликт между «Вагнером» и Министерством обороны — контракт аннулировали. А через год заключил уже с Минобороны. Сразу не пошел, потому что лишили водительского удостоверения, стоял на учете у нарколога — за алкоголь. Год простоял, учет снял — и ушел.

Приехал в Сычевку в учебку. Там земляк, начальник штаба танкистов, говорит: «Не хочешь в танкисты? У тебя навыки управления трактором, тем более гусеничным, пойдем ко мне». Я говорю: что терять, пойдем. Двое парней, с кем мы там спелись, тоже пошли — один наводчиком, другой командиром танка. Так в танкисты и попали.

17 ноября 2024 года приехали за ленточку (на передовую — прим. «Ленты.ру»). Начали готовить танк. Моя задача — полностью по механической части подготовить. Съездили на полигон, прокатились, отработали навыки вождения, стрельбы. В декабре выехали на боевую задачу — надо было выбить опору у противника, чтобы зашли штурмовые бригады. С задачей справились полностью, вышли в добром здравии, за это получили награду: я — медаль «За отвагу», командир танка — орден Мужества, наводчик — орден Святого Георгия. Месяц всего провоевали — и уже награды. Доказали, что мы не просто пришли, что дух у нас есть.

Ранение получил в апреле 2025 года. Мы выехали на танке работать. Я был наверху танка — моя группа отстреливала дроны, а другие внутри управляли огнем. У нас кончились патроны, за мной стояли трое парней. Появился дрон. Можно было спрыгнуть, но решать нужно за доли секунды. Я просто повернулся к дрону — он ударил меня в спину и ушел в ногу, взорвался. Я прикрыл собой парней. Меня представили к ордену Святого Георгия, но пока я его не получил — бюрократия. Первую награду я ждал полтора года, так что привык.

Ногу просто расплющило. Перетянулся жгутом. Группа эвакуации приехала быстро. В 11 утра ранило, в 16 я уже лежал прооперированный в Макеевке. Врач сказал: «Парень, у тебя нога — фарш из костей и осколков, можно попытаться собрать на спицах, но потом все равно ампутируют».

Мне сделали ампутацию под протез — кость обточили, зашили. Я сам делал перевязки, покупал хорошие мази, пластыри, следил за чистотой. В госпитале видел, как другие мучаются с реампутациями.

Там я помогал и другим ребятам: делал перевязки, ставил обезболивающие, раздавал лекарства. В эшелоне, когда везли в Самару, тоже ходил по вагонам, помогал. Медсестра одна на три вагона, а я на костылях — и все делал. Ребята провожали меня всей группой.

В Самаре дали временный протез. Не было такого, чтобы привыкал. Некоторые после ампутации себя жалеют, на коляске ездят. А я изначально, когда ампутировали, только с тростью ходил — на одной ноге прыгал. Потом координация вырабатывается, вторая нога идет как опора. Этот протезист сделал так, что я встал как на родную ногу и пошел.

Но потом в Кирове, где я живу, местный протезист долго не мог сделать нормальную гильзу — то маленькая, то давит. Наверное, мерки неправильно снимал. Пока не приехал учитель из Краснодара, тот, кто обучал моего протезиста. Ему лет под 70, сразу руку профессионала видно. Быстро все сделал. Сейчас у меня самый простой модульный протез. Регион дотационный — выдают только простые. На спортивный подал заявку фонд «Защитники Отечества». Комиссии решают.

С жильем тоже проблема: ванную переделать надо — поручни сделать, чтобы можно было подняться. Заявку подал в феврале — ни отказа, ни ответа. С адаптивной одеждой так же: заявку подали с нового года, ничего не было. Я написал комментарий под постом фонда, где они рассказывали об этой одежде, что лично мне ничего не выдали — на следующий день звонки: «Алексей, ты что жалобу написал?» И прислали полный комплект — куртку, штаны, ветровку, футболки, носки.

Вроде мелочь, но для меня это деньги. Я работаю, езжу по стройкам, такая одежда нужна. А по сертификатам на адаптивную одежду, которые в ИПРЕ прописаны, у нас в Кирове негде купить — магазины есть, но там ее нет.

Здоровые люди удивляются: как ты работаешь? Я не считаю себя инвалидом. Тяжести таскаю, на машине на механике езжу. Многие не понимают, как я езжу — на автомобиле, на квадроцикле, на моторной лодке, на рыбалку. Целый день бегаю где-то.

Фантомные боли первые недели две были — ноги нет, а чешется. Потом прошло. От сильнодействующих обезболивающих отказался — к ним привыкание идет. Иногда забываюсь: встаю с кровати и падаю, потому что забыл, что ноги нет. Особенно когда целый день бегаешь, привыкаешь, что нога есть. А ночью в туалет встал — опять забыл. Но это мелочи.

Сначала хотел обратно на СВО — там свои парни, сроднился за семь месяцев. Но командир сказал «нет». А сейчас уже пока не хочу. Мать с отцом, когда узнали, что ноги нет, сказали: «Ты не расстраивайся, главное, что ты жив». Я считаю, что все, что ни делается, — к лучшему. На том месте, где меня дрон ранил, на следующий день группа поехала работать — и подорвалась на мине. А я должен был ехать за рулем. Был бы двухсотым, а так я здесь.

«Первые полгода кричал по ночам»

Павел Гондюхин, 27 лет, Самарская область

Я военнослужащий по контракту уже девять лет. В техникуме учился на электрика, ушел в армию — сначала на срочку, потом подписал контракт. На СВО я кем только не был: штурмовик, оператор-наводчик БМП-2, стрелок-гранатометчик — куда родина пошлет, тем и становился. В итоге стал снайпером.

Вытаскивал знакомого парня, он подорвался. Нес его, не дошел метров сто до эвакуации: одну мину увидел, вторую — нет. Подорвался рядом с ним. Сразу понял, что ноги нет. Наступил — и в ту же секунду все раздробило. Зажгутовался, попросил помощи. Меня подцепили, эвакуировали.

Протез на подгонку получил в марте 2025-го. Первый раз встал — без костылей шага не сделать, подворачивается, мозг не доверяет. Через неделю ходил с одной палкой. Через три-четыре недели — уже без палок. Правда, подхрамывал еще месяца два.

Я знаю людей, которые получили протез и за два года не смогли его освоить — не могут ходить. Здесь все от мотивации зависит. У меня была четкая цель: чем быстрее восстановлюсь, тем быстрее вернусь в свой обычный график военной жизни. Фантомные боли в первые две недели были жесткие. Многие глушат их опиоидными обезболивающими, но я отказался — перетерпел.

Фляга у каждого по-своему свистит. Я больше сентиментальный — все время анализирую: «А если бы я тогда сделал по-другому». Переживаю не о тех, в кого стрелял, а о тех, кого не смог уберечь. Первые полгода, пока девушка была, говорила, что я по ночам кричал, — сам не замечал.

Полтора года я пытался восстановиться на службу. Почему хотел обратно? Потому что вся моя жизнь — армия. Я не знал, что делать на гражданке. На СВО все ясно: вот твои, вот чужие. Если крыса обманет — по шапке дадут, больше не будет. А здесь не понимаешь, кому верить, нет команд. Это как в детстве потеряться в торговом центре.

Мне дали «отношения» — бумажку, что должность готова. Поехал в часть, но меня развернули на полпути: кадровики сказали, что Минобороны не пропускает, я списан. Потом попытался в свою старую бригаду вернуться — начальник штаба отказал: «Нас со дня на день отправят на штурм, как ты пойдешь?» Пробовал в Африканский корпус — сказали, что я в черном списке. Пытался в «Барс» — командир сказал: «Грех на душу брать не буду». В мобилизационный людской резерв — тоже отказ. Везде одно: ты списанный по здоровью, и все.

Пока живу у родителей. Накопления ушли на покупку крошечной студии в Москве, сейчас она строится. Устроился в клуб, где раньше подрабатывал: сутки через трое, 40 тысяч. Делаю удостоверение охранника.

Пытался искать что-то еще. На бирже труда, куда обратился как участник СВО, предложили стать инспектором и штрафовать мужиков, которые после завода на лавочке курят. А управляющая компания, которая мусор не вывозит, — ей только предупреждение. Я сказал, что не сработаемся. Хочу штрафовать реальных нарушителей, а не уставших работяг.

Сейчас у меня два протеза: один для спортивных марафонов — «нога кузнечика», второй повседневный. Ношу почти не снимая. Участвовал в чемпионате России по современному мечевому бою — занял 4-е место. В 2025-м взял два кубка по легкой атлетике на соревнованиях «Россия — спортивная держава» в Самаре.

Учусь в Самарском государственном экономическом университете на управлении молодежной политикой — второй курс. Но цели нет. Когда была мечта вернуться в строй, я готов был плыть к островку в открытом море, но его теперь нет.

У меня орден Мужества, медаль «За отвагу», боевые отличия. Но это уже не греет. Главное, что я не схватился за бутылку, как делают многие после инвалидности. Меня спасла надежда на возвращение на службу. Сейчас в поисках другой цели. А пока — работаю, учусь, живу как могу.

«Стержень — вот что решает»

Эдуард Сыромятников, фитнес-тренер, 42 года, Московская область:

Родом я из Донецка. По образованию горный инженер — три года в шахте. В кризис 2008-го ушел в спорт, устроился в фитнес-клуб. В 2014-м, когда начались бои, мы своими силами обороняли город — патрулировали, ставили посты. Но оружие стало попадать не в те руки, работы не было — перебрался в Москву. Там работал тренером до СВО. В Донецке остались два брата, сестра, мама. Братья воюют, сестра — медик.

Когда началась мобилизация, я понял, что не могу сидеть. В 2022-м пошел добровольцем в ЧВК «Вагнер», потом за командирами — в Минобороны, на Часов Яр. Был командиром взвода БПЛА. «Мавики», FPV — это мое. Сейчас говорят, война — это дроны: у кого их больше, тот сильнее. Нам их не хватало, но боевые задачи всегда выполняли. В Китае уже рои дронов, искусственный интеллект, самонаведение. У нас тогда такого не было.

Зажгутовался сам, ребята помогли. Сначала ампутация в прифронтовом, потом в Ростове — полноценно. Врачи говорили, на восстановление уйдет полгода-год. Но я через три месяца пошел в зал, купил костыль — не мог сидеть дома. Как тренер, я понимал: чем больше двигаюсь, тем быстрее заживает. За полгода уверенно ходил, сейчас хожу чуть больше года. Жизнь не поменялась — не могу только бегать. Все остальное — спортзал, велосипед, гребля, теннис, гольф — никуда не делось. У меня российская стопа «Метиз» — легкая, карбоновая, возвращает энергию при шаге, дает перекат, выдерживает нагрузки.

Депрессии не было. Все зависит от того, какой ты был до этого. Стержень — вот что решает. Сейчас снова тренер в том же клубе, амбассадор «Метиза». Главное — не сидеть дома, найти занятие, которое цепляет, выходить из дома, менять круг общения. Это новые возможности.

«Сам сделал следующий протез себе»

Павел Васюшко, протезист, Санкт-Петербург, 23 года:

Я из Тюменской области, Тобольский район, поселок Туртас. До армии учился в колледже на слесаря, но как-то не пошло, отчислился. Родители развелись, отец перестал платить за учебу, а я был на платном. Тогда я ушел на срочную службу. А после срочки, 5 марта 2024 года, подписал контракт — потому что не знал, куда дальше, а в армии все понятно. Личное желание, никто не заставлял.

Попал в 39-ю мотострелковую бригаду, но служил в инженерно-саперном батальоне. В саперы я сам хотел, еще на срочке там был. На СВО попал к своим же парням из бригады. До ранения успел отслужить год. Работали по-всякому: разминирование, инженерная разведка, минирование. Страшно, конечно, но когда ставят задачу — идешь и делаешь. Сейчас там под дронами вообще невозможно, такое ощущение, что идет война технологий.

Первое — тоже дрон. Уезжали на мотоцикле, он нас преследовал, мы резко ушли вправо, упали. Осколки попали в голову, плюс черепно-мозговая. Отходил месяц в отпуске. Второе — осколок в глаз и в плечо. Глаз восстановили в Донецке. Я отказался от отпуска и вернулся обратно.

Третье — спустя месяца три. Я уже был старшим сапером, вез своим ребятам провизию. Дрон меня выбрал. Осколок залетел под колено, повредил артерию. Я сразу зажгутовался. Но место было такое, куда техника не заезжает — мы только на мотоциклах могли проехать. Нас было трое: я и два моих сапера. Меня эвакуировали, парни остались выполнять задачу. Командир закатил машину туда, куда вообще не заезжают, — спасибо ему, вытащили.

Я уже ничего не думал, потому что при подъеме отключался — крови не хватало, много потерял. Лежал и думал: «Ну, ладно». В Ростове сказали, что все нормально. А когда привезли в Петербург, уже смотрели полноценно — спасти конечность было нельзя. Мышцы умерли, стопа не будет работать.

После ампутации лежал месяца три, все заживало. Потом меня забрали в ЦИТО на протезирование. Дней 45 — и я уже выписался, поехал увольняться. Первое время было непонятно, но главное — привыкнуть и довериться протезу. Сначала дали базовый гидравлический. Я даже прошел на нем «Тропу героев» в Москве. Сейчас у меня микропроцессорная коленка, электрическая.

Во время протезирования я обменялся контактами с протезистом. Когда пришло время менять протез, я написал ему, и мы сделали новый. И тут я подумал: «Может, мне самому стать протезистом?» Так и начал вливаться. Сейчас поступил в колледж в Санкт-Петербурге, учусь на техника-протезиста. И параллельно уже почти полгода работаю на производстве помощником протезиста. Следующий протез сделал себе уже сам.

Иногда спускаюсь в цех, где пациенты ждут приема протезиста. Они видят меня, удивляются: «Как ты так ходишь?» Я начинаю с ними разговаривать, объяснять, что ничего невозможного нет. На протезе нет ограничений — есть нюансы, но, по сути, все решаемо.

Конечно, у каждого свой путь. Ампутанты делятся на два типа: те, кто сами все делают, и те, кто ждут, что все сделают за них. Мы стараемся поддерживать диалог. Главное — чтобы человек захотел. У нас не было пациента, который бы отказался от протеза. Поначалу тяжело, я сам через это прошел. Но если каждый день ходить, через полмесяца привыкаешь.

Есть пациенты, которые пьют. Особенно те, кто перевелся из военного госпиталя в гражданский. Алкоголь влияет на объем культи, это большая проблема для протезиста. Некоторые боятся, что не привыкнут, и выбирают коляску. Но мы стараемся направить их.

Скорость восстановления зависит от физподготовки и длины культи. Но если есть желание — рано или поздно все получится. Я часто помогаю пациентам: подхожу, они говорят, где давит, я сразу понимаю, что поправить.

Я из многодетной семьи: два брата, две сестры, я второй по счету. Родители хоть и развелись, но общались нормально — пятеро детей все-таки. Просто ссора привела к разводу. Отец тоже ушел на СВО, практически в одно время со мной. Мы служили неподалеку. Но он пропал без вести, недавно отца признали погибшим.

Материалы по теме:

Реабилитация инвалидов в России в 2026 году:какие льготы и меры поддержки существуют, как их получить. Памятка Минтруда

25 августа 2026

«Так система формирует»С чем сталкиваются ветераны СВО, которым нужны протезы?

9 июля 2026

«Мы сделали систему невидимой для человека»Как в России меняют реабилитацию ветеранов СВО

25 августа 2026

После демобилизации первое время снилось, что я там до сих пор. Скучаю по своим пацанам, которые сейчас там. Мы до сих пор на связи, у них пока все хорошо, все живы. На самом деле мне там нравилось — мы стали как семья. И этого очень не хватает.

По большому счету СВО стала для меня социальным лифтом. Если бы я не пошел, сейчас меня бы здесь не было, не работал бы протезистом. Я не жалею ни о чем, даже о потере ноги. Первое время переживал, потому что в интернете начитался, что дают плохие протезы. Но когда все получилось — переживать перестал.