У племянника Джона Кеннеди выявили опасный вид рака. В СССР знали, как его спасти. Помешать врачам не смогла даже холодная война

В 1973 году у Теда Кеннеди, племянника 35-го президента США Джона Кеннеди, диагностировали один из самых опасных видов рака — остеосаркому. Отец мальчика, сенатор Эдвард Кеннеди, привлек к лечению сына лучших специалистов. В СССР знали, что спасти Теда может иммунотерапия — метод, который помогает иммунитету бороться с опухолью. Несмотря на холодную войну, советские онкологи приняли активное участие в лечении ребенка, и благодарная семья пригласила группу медицинских специалистов в гости. В состав этой группы вошла Заира Кадагидзе — в то время молодой врач, совсем недавно возглавившая клинико-иммунологическую лабораторию. Сегодня об иммунотерапии говорят все — правда, чаще в связи с вакцинами от рака, которые тоже являются иммунотерапией, а тогда этот метод лечения был инновационным. Заира Кадагидзе руководила той самой лабораторией больше 40 лет. Сегодня она — доктор медицинских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, один из ведущих онкоиммунологов страны. О том, как советские онкологи оказались в доме Кеннеди и с чего начиналась иммунотерапия рака, она рассказала «Ленте.ру».

«Лента.ру»: Вы участвовали в лечении племянника президента Кеннеди. Что это за история?

Заира Кадагидзе: В 1973 году заболел Тед Кеннеди, сын Эдварда Кеннеди, американского политика, брата президента Джона Кеннеди. В Америке информацию о здоровье скрывать было не принято, и эта история быстро получила широкую огласку.

Тедди Кеннеди был подростком, когда у него обнаружили остеосаркому — злокачественную опухоль кости. Это одно из самых опасных онкологических заболеваний. Понятно, что родные очень волновались, и сенатор Эдвард Кеннеди решил привлечь к обсуждению тактики лечения сына лучших специалистов, которые были в мире.

У нас в стране лечением костных опухолей занимался Николай Николаевич Трапезников, в то время он заведовал отделением опухолей опорно-двигательного аппарата в Институте экспериментальной и клинической онкологии — это прежнее название Национального медицинского исследовательского центра онкологии имени Блохина, позже, в 1988 году, Трапезников стал директором Онкоцентра.

У нас уже тогда шли исследования противоопухолевого иммунитета и создания иммунотерапии, а Николай Трапезников был известен виртуозными органосохраняющими операциями. Семья Кеннеди хотела получить дополнительные рекомендации по лечению Теда. Я знаю, что Эдвард Кеннеди и Николай Николаевич Трапезников неоднократно созванивались.

Как получилось, что в годы холодной войны Кеннеди обратился в СССР за помощью?

К тому времени отношения между СССР и США стали немного мягче. В начале 1970-х, когда в Советский Союз приезжал Ричард Никсон, начались совместные исследования по онкологии. Американские онкологи хорошо знали сотрудников нашего института, они часто к нам приезжали, чтобы познакомиться с нашими исследованиями, а советские ученые публиковались в международных научных журналах. У меня, хотя я совсем молодая была, уже тогда были публикации в американских научных журналах.

А что именно привлекло внимание заокеанских коллег?

Наша лаборатория занималась изучением противоопухолевого иммунитета и способов его активации — тем, что сегодня называется иммунотерапией: лечением, которое действует на опухоль не напрямую, как операция или химиотерапия, а помогает иммунитету, защитным силам организма самому бороться с раком. В то время это было новое и очень перспективное направление. В стране мы первыми начали его целенаправленно развивать — наша лаборатория была организована в 1973 году. Над этой темой мы работали практически параллельно с американскими учеными и достигли хороших успехов.

После этого по всему Советскому Союзу появились лаборатории клинической онкоиммунологии, в которых разрабатывались методы иммунотерапии. Я очень горжусь тем, что именно в нашей лаборатории, первой в стране, мы с коллегами создали огромный научный потенциал, вырастили ученых, которые работали для того, чтобы не в эксперименте, а в клинике исследовать новые методы стимуляции противоопухолевого иммунитета. И мы до сих пор этим занимаемся.

То есть они обратились именно к вам, потому что знали ваши работы?

Да. Онкоцентр был одним из немногих в мире, где всерьез занимались иммунотерапией рака. И американцы это знали — читали наши публикации, общались с нашими специалистами. Знали и то, что это направление возглавляет Николай Николаевич Трапезников, поэтому обратились к нему через минздрав, чтобы именно его с группой исследователей направили в США.

Однако нам пришлось ограничиться телефонными консультациями, приглашение шло слишком долго, а выполнять операцию и проводить химиотерапию нужно было как можно быстрее. Мы посмотрели данные больного мальчика, высказали свое мнение, и в принципе наши предложения полностью совпали с тем, что предложили американские ученые.

Тем не менее существует фотография, на которой вы, Николай Трапезников и семья Кеннеди...

Она сделана в 1988 году, когда мы приехали в США по личному приглашению сенатора. К этому времени Тедди был уже взрослым молодым человеком. Возглавлял делегацию Николай Николаевич Трапезников, который к тому времени уже был директором ВОНЦ АМН СССР, с нами был представитель Минздрава и мы с Августом Михайловичем Гариным — тоже сотрудником Онкоцентра, одним из основоположников советской химиотерапии, автором множества противоопухолевых протоколов.

Как вас встретили?

Эдвард Кеннеди принял нас в своем доме. Пригласили американских онкологов высокого уровня и нашу делегацию, всего человек 50-60. Кеннеди представил нам свою семью. Приглашение на этот прием находится сейчас в музее НМИЦ Блохина. На фуршете в нашу честь все были с супругами, а на разбор клинических случаев, то есть на обсуждение конкретных больных, остались только специалисты. И все увидели, что советских ученых уважают, высоко ценят наши знания и подходы. Это сыграло серьезную роль в развитии наших профессиональных контактов: американские врачи поняли, что общаться с нами не наказуемо, что взаимодействие можно расширять.

Мы провели с сенатором один день, а потом полетели в его родной город. С делегацией врачей полетели и Тедди Кеннеди с сестрой Карой. Они показывали нам свой дом, проводили экскурсию. Это было очень приятно, всех впечатлило. Во время поездки было широко представлено американское онкологическое сообщество, мы тогда поняли, что Николай Николаевич не просто хорошо знал всех этих людей, но был для них несомненной звездой.

Как вам семья Кеннеди?

Они были очень доброжелательные, улыбающиеся, — это вообще их стиль. Мы не почувствовали никакого высокомерия, никакого пафоса абсолютно.

Как долго длилось лечение Тедди Кеннеди?

Около года. Он жив до сих пор, все у него нормально.

Вы следите за его судьбой?

Ну, там же вся семья на виду: его отец Эдвард Кеннеди — довольно известный человек, брат президента Джона Кеннеди и сенатора Роберта Кеннеди. А племянник Эдварда — сын Роберта Кеннеди — сейчас занимается тем же медицинским направлением, которое тогда курировал Эдвард.

История лечения Теда Кеннеди как-то изменила привычные схемы лечения этого заболевания? Были ли в то время альтернативы?

В то время лечили по классической схеме: операция и химиотерапия. Теду Кеннеди как раз одному из первых ввели иммунотерапию, тогда это были препараты интерферона. Но сейчас трудно сказать, помогла ли ему стимуляция собственного иммунитета или мы имели дело с благоприятным подтипом опухоли.

Что было после этой поездки?

Началось плотное сотрудничество между нашим онкологическим центром и американскими институтами. В городе Бетесда находится Национальный раковый центр — главный онкологический институт США. От него по всей Америке работают онкологические институты. Мы потом тесно сотрудничали с некоторыми из них, наши специалисты ездили туда на стажировки.

Практически до 1980 года отношения были нормальные, сотрудничество шло хорошо. С 1970-х и где-то до 1990-го у нас были обмены специалистами, и к нам американцы приезжали. Правда, на долгий срок мало кто приезжал, а вот на две недели, на месяц — очень многие. Довольно известный Джеймс Холланд — один из пионеров химиотерапии рака — приехал с семьей, с пятью детьми, в Москву и почти год у нас работал и жил.

Если говорить шире, что это дало советской онкологии?

Это дало стимул к совместной работе. Какие-то новые методы лечения разрабатывали мы, какие-то — они, мы проводили совместные исследования и старались выяснить, работает схема или нет. Собственно, вся современная онкология развивается именно так — путем совместных мультицентровых исследований и обмена полученными данными.

Авторитет академика Трапезникова уже тогда был очень высок, потом к нему обращались по всем вопросам, связанным с международным сотрудничеством, и он фактически стал курировать онкологическое направление в СССР и представлять нас за рубежом.

Принято считать, что советская медицина отставала от западной.

Например, в 1973 году у нас в лаборатории не было автоматических пипеток, а у них были. Или взять термостаты: у них были термостаты с автоматической подачей CO₂ — это специальный газ, который нужен, чтобы клетки нормально росли в лаборатории. А мы ставили туда свечку, зажигали ее, потом тушили — и получался CO₂. То есть процесс был тот же, но они делали это прибором, а мы — своими руками и смекалкой.

А вот в теории наши ученые во многом шли впереди, потому что многие идеи и гипотезы рождались именно у нас. На Западе это признавали и всегда очень высоко ценили наши научные работы, потому что многие из них были пионерскими. Международные премии нашим ученым давали не зря.

Возьмем Льва Александровича Зильбера — советского ученого, вирусолога, иммунолога, онколога. Еще в 1946 году он предложил вирусогенетическую теорию рака. Тогда это было очень смелое предположение, а сейчас это доказано, и любой студент-медик вам скажет, что рак шейки матки может быть вызван онкогенными штаммами вируса папилломы человека.

Или профессор Гарри Абелев. Он открыл онкомаркер альфа-фетопротеин — простыми словами, это такая метка в крови. В норме у взрослого человека ее почти нет, а если она появляется — значит, можно заподозрить рак печени или один из видов опухоли яичка. То есть по анализу крови это можно выявить. За это ему вручили международную Рокфеллеровскую премию. Наши ученые одними из первых научились находить такие опухолевые метки.

Если бы сын Кеннеди заболел сегодня, лечение было бы другим?

Конечно, все очень изменилось. Прогресс в лечении онкологических заболеваний колоссальный! Сейчас большинство опухолей первой и второй стадии лечатся полностью. Взять хотя бы рак молочной железы — в то время это был бич, практически все пациентки погибали. А сейчас посмотрите — в основном все живут. Но самая большая проблема, конечно, — вовремя опухоль обнаружить.

А что сейчас с вашей лабораторией? В советские годы приходилось выкручиваться из-за отсутствия оборудования...

Сейчас мы на мировом уровне — абсолютно. Даже в клеточных технологиях есть нужное оборудование, специальная техника. У нас те же технологии и методы, что и во всем мире.

Как я понимаю, лаборатория стояла у истоков создания вакцин от рака? Эти методы сейчас активно обсуждаются.

На самом деле разработки, которые сейчас идут во всем мире и которые часто называют вакцинами, — это попытки создать персонализированные иммунотерапевтические препараты. Считать такие препараты универсальным способом победить рак — опасное заблуждение. Эффективность биологических методов зависит от значительно бóльшего числа факторов, чем просто химическое воздействие или отработанные стандартные препараты, и нам еще только предстоит изучить их влияние.

История Теда Кеннеди часто преподносится как доказательство того, что медицина находится вне политики. А при нынешнм уровне геополитической обстановки такое возможно?

Я ученый, а не политик, но могу сказать, что на уровне врачей и ученых контакты продолжаются, мы ездим друг к другу на научные конференции, продолжаем выступать с докладами, приглашаем коллег на свои симпозиумы, в некоторых направлениях даже задаем стандарты. Российские онкологи — в частности, многие мои молодые коллеги в НМИЦ Блохина — обладают международным авторитетом и международной известностью. Россия сейчас в числе мировых лидеров в области онкологии.