Человек вождя. Он привил Украине мову и строил Москву руками зэков. Как слепая вера в Сталина вознесла и погубила Лазаря Кагановича

25 июля 1991 года, ровно 35 лет назад, остановилось сердце Лазаря Кагановича — виднейшего деятеля сталинской эпохи. Выходец с Украины пережил всех своих соратников, «гвардейцев Сталина», и за месяц до путча умер в возрасте 97 лет. Биография Кагановича кажется невероятной: он воевал с басмачами в Средней Азии, занимался украинизацией Украины, строил московское метро, привлекая заключенных, модернизировал транспорт, руководил эвакуацией Москвы и Ленинграда в Великую Отечественную. Поучаствовал Каганович и в репрессиях — его подпись стоит на расстрельных списках. После войны старый большевик попал в немилость к Сталину, но до конца своих дней сохранил ему верность и яростно защищал его от любой критики. Слепая вера в вождя не только вознесла, но и погубила Кагановича, который в итоге был низвергнут своим же ставленником Никитой Хрущевым, развенчавшим культ личности Сталина. «Лента.ру» — о человеке, чье имя два десятилетия носил московский метрополитен.

***

В комиссию по похоронам Иосифа Сталина в марте 1953-го вошли первые лица государства. В машине с телом почившего вождя, следующей к месту захоронения, Никита Хрущев спросил своего наставника Лазаря Кагановича: «Как будем жить-то и работать без Сталина? Тяжело будет нам». — «Если будем твердо держаться ленинского пути, по которому нас вел Сталин, мы выживем и будем успешно двигаться вперед», — ответил тот. «Ты говоришь правильно. Будем все вместе идти по этому пути, по которому нас вел Сталин», — согласился Хрущев.

Через три года он отрекся от своих слов и возглавил борьбу за развенчание культа личности, а Каганович сохранил верность вождю до последних дней, что обернулось для него глубокой опалой и забвением.

Борьба с басмачами и украинизация Украины

Лазарь Каганович родился в еврейском местечке на окраине деревни Кабаны в украинском Полесье в 30 километрах от Чернобыля. С подросткового возраста трудился подмастерьем, выучился на сапожника. Лишенная многих прав, еврейская молодежь была благодатной средой для революционной агитации. Следуя примеру старшего брата Михаила, Лазарь Каганович примкнул к большевикам и занялся агитацией среди рабочих.

Во время Гражданской войны он обратил на себя внимание Владимира Ленина, занимал руководящие должности в Воронеже, который то сдавали, то отбивали у белых. Затем Кагановича назначили в Туркестан, где Красная армия боролась с басмачами и где остро стоял вопрос укоренения советской власти.

На одном собрании, когда новый руководитель выступал с пламенной речью, местные жители вдруг начали подниматься со своих мест и выходить из зала. Солнце клонилось к закату, и верующие спешили прочитать молитву. Каганович вошел в положение и проявил терпимость к тем, у кого «все еще сохранились нити, соединяющие веру в Аллаху с верой в коммунистические идеи».

В своих мемуарах Каганович вспоминал, что басмачи «нападали на кишлаки, городские поселения, на предприятия, железные дороги, взрывая и уничтожая все на своем пути и убивая жителей, особенно рабочих». Боевые действия против армии эмира Бухарского продолжались до конца 1921 года.

Представители всех национальностей приходили к «наместнику из Москвы» со своими спорами, о которых он немедленно информировал Сталина. Главный конфликт разгорелся между узбеками и казахами по вопросу принадлежности Ташкента и Чимкента. Каждая республика претендовала на оба города, но Сталин и Каганович решили спор полюбовно: в итоге Ташкент остался в Узбекской ССР, а Чимкент — в Казахской. Каганович всегда очень гордился тем, что сыграл решающую роль в принятии верного решения.

В раннем СССР он считался, пожалуй, лучшим специалистом по национальным окраинам. Неслучайно именно Кагановича направили на проблемную Украину, когда Вячеслав Молотов отказался стать первым секретарем ЦК местной компартии. Считалось, что Каганович, уроженец этой земли, хорошо понимает чаяния местных элит и простых людей.

Украинской столицей тогда еще был Харьков, куда Каганович прибыл весной 1925 года. Позиции большевиков на Украине не выглядели слишком прочными, поэтому бороться пришлось как с внутрипартийной оппозицией, так и с «буржуазными националистами».

«Основной содержательной политической задачей Кагановича как партийного лидера Украины стала так называемая украинизация, — рассказывает «Ленте.ру» доцент Государственного университета управления (ГУУ) Олег Яхшиян. — Советская украинизация заключалась в навязывании и акцентировании титульного, то есть украинского национального самосознания как доминирующего и в составе населения, и в партийно-государственном аппарате. В отличие от постсоветской украинизации, тогда ее базовая идеологема заключалась в признании отличия украинцев от русских, но отличия не изначального, а исторически сложившегося и уж тем более не враждебного».

Первый же после избрания Кагановича пленум ЦК КП(б)У принял довольно жесткое постановление «Об украинизации», предусматривавшее принудительное внедрение украинского языка в среде партийного и советского аппарата, подбор и выдвижение партийных кадров преимущественно из рабочих украинской национальности, перевод на украинский язык преподавания во всех школах и в некоторых вузах.

В ходе Всесоюзной переписи населения 1926 года граждан Советской Украины, определивших свою национальность как «малоросс» либо как «русский, но не великоросс», без колебаний зачисляли в украинцы. При ликвидации неграмотности с середины 1920-х годов на территории УССР использовался почти исключительно украинский язык, отмечает кандидат исторических наук Яхшиян.

При этом линия Сталина — Кагановича в вопросе украинизации существенно отличалась и конфликтовала с линией относительно небольшой, но очень агрессивной «бригады» украинских националистов, бывших «боротьбистов», которые в руководстве КП(б)У и Совнаркома Украины занимали тогда немало ключевых постов, обращает внимание историк.

«Камнем преткновения стала попытка принудительной украинизации промышленных рабочих и шахтеров Донбасса и Криворожья, — подчеркивает эксперт «Ленты.ру». — Добрую половину русских рабочих и инженеров нарекли украинцами и обязали ударными темпами овладеть "мовой". Каганович решительно воспротивился таким методам, почему и остался в украинской историографии противником украинизации».

Строительство Москвы и возвеличивание Сталина

В первой половине 1930-х Каганович — один из наиболее эффективных первых секретарей Московского горкома. Именно при нем начались глобальные перемены. Он яростно борется с врагами Сталина внутри партии и участвует в принятии плана генеральной реконструкции столицы, а еще покровительствует Хрущеву, с которым познакомился на Украине. Позже Каганович признавался, что делал это потому, что считал Хрущева способным.

«Я лучше знал Хрущева, дольше и больше всех, со всеми его положительными и отрицательными сторонами, — отмечал он. — Можно сказать, что я имел прямое отношение к выдвижению и продвижению Хрущева на руководящую общепартийную работу начиная с 1925 года».

Город стремительно рос и требовал перемен: только за период с 1931 по 1935 год население Москвы увеличилось на миллион человек. При этом организация ЖКХ оставалась примерно на дореволюционном уровне: вода не поступала на верхние этажи домов, в трамвай было не залезть, канализация с нагрузкой отчаянно не справлялась. В городе не хватало транспорта, электроэнергии, отопления, школ, больниц и жилья.

10 июля 1935 года ЦК ВКП(б) и Совнарком СССР приняли совместное постановление «О генеральном плане реконструкции города Москвы» (городом руководил уже Хрущев, но разрабатывался проект еще при Кагановиче). За четыре года появилось около 2,5 тысячи новых жилых домов, в которые заселили более полумиллиона человек. Сотни фабричных бараков переоборудовали в отдельные благоустроенные квартиры. Было построено 100 километров трамвайных линий, в три с лишним раза выросла протяженность обновленных мостовых, а подача воды в Москву увеличилась в два раза. Словом, ни до, ни после столица не знала столь глобальной единовременной модернизации.

Но главный проект тех лет — строительство метрополитена, против которого поначалу выступали старомодные москвичи и даже часть руководящих работников из Моссовета, в том числе Хрущев, которому выпало завершать дело после перевода Кагановича на другую работу. По иронии, Хрущев забрал себе лавры человека, благодаря которому в Москве появилась подземка.

Однако именно Каганович справедливо считается отцом столичного метро. Еще в 1931-м он доказывал на Пленуме ЦК ВКП(б) целесообразность строительства метро для разгрузки трамвайных линий и улучшения транспортной обстановки. Затем Каганович осуществлял повседневное руководство строительством подземки. При сооружении первых станций и линий одним из приоритетов он обозначил возможность их использования в военное время в качестве бомбоубежищ и очень гневался, когда проектанты предлагали ему наземные участки.

«Трудности заключались в том, что организованный нами Метрострой на первом этапе занимал неправильную позицию отстаивания открытого, так называемого немецкого способа работ, — вспоминал Каганович. — Это отчасти объяснялось тем, что привлеченные нами к строительству метро специалисты были все гражданские и промышленные строители, не горняки. К сожалению, на первом этапе большинство строителей, в том числе и коммунистов, негорняков очень медленно перекантовывались на закрытый, подземный, шахтный способ работ».

Для участия в проекте привлекли шахтеров Донбасса, а одного из наиболее способных деятелей Егора Абакумова назначили заместителем начальника Метростроя. Кроме того, почти все московские предприятия выделили своих рабочих, в первую очередь комсомольцев. Их приходилось обучать с нуля. Тогда же Каганович привлек к делу своего ставленника Хрущева, который как раз обладал требуемым опытом — он начинал свой трудовой путь как шахтер.

«Та атмосфера любви к метро, которая была создана субботниками, проходившими под лозунгом "Вся Москва строит метро", привела к тому, что в 1933 году тысячи, десятки тысяч комсомольцев ринулись на строительство метро, — писал Каганович. — Среди них часто встречались люди и профессионально неподготовленные. Их надо было подготовить и политически организовать, чтобы романтика воплотилась в дисциплине труда и его высокой производительности».

Впрочем, в действительности все было не так радужно. Мотивировать рабочих было особо нечем, поэтому на стройку привлекали рабсилу из числа заключенных.

Первая очередь продолжалась от «Сокольников» до «Парка культуры» с ответвлением на «Смоленскую». 4 февраля 1935 года по этому маршруту прошел первый поезд, а 15 мая состоялось официальное открытие метрополитена. С того момента и вплоть до 1955 года московский метрополитен носил имя Кагановича.

Завершались грандиозные работы уже при Хрущеве. Правда, архитекторы и инженеры сетовали на то, что он уделяет им меньше внимания, чем Каганович, и как будто меньше заинтересован в проведении реконструкции города.

«Родным братом метрополитена» Каганович называл канал Москва — Волга, созданный силами заключенных. Основной задачей проекта значилось обеспечение столицы 200 миллионами ведер воды ежесуточно. Деликатную тему возведения объекта подневольными строителями Каганович частично затронул в своих мемуарах. Он не скрывал, что инженеры боялись подходить к зэкам, чувствовали неловкость и стыд.

«Нужно прямо говорить людям: в нашем государстве есть суд, есть прокурор, органы надзора; если человек совершил преступление, его осудили, — объяснял Каганович инженерам. — Но мы создаем и должны создать максимальную обстановку для того, чтобы и осужденный человек чувствовал, что он может перевоспитаться. Он приносит пользу и себе, и обществу хорошей работой, ударным трудом добьется сокращения срока заключения».

По его словам, за свой труд лагерники получали оплату, которую могли отправлять семьям. Кроме того, более 20 тысяч из них получили квалификацию слесарей, экскаваторщиков, шоферов и так далее.

Кто-то из этих людей, вероятно, обязан своим статусом заключенного как раз Кагановичу. По крайней мере Владимир Вернадский в 1938 году записал в своем дневнике, что «по-видимому, возглавляют репрессии» Сталин и Каганович, которого он не любил из-за его вмешательства в науку, называл легкомысленным и самоуверенным человеком.

По мнению Анастаса Микояна, именно Каганович в начале 1930-х инициировал культ личности Сталина. «Он стал возвеличивать Сталина по всякому поводу и без повода на собраниях Московской организации, восхвалять его, — сетовал главный долгожитель советской политики в мемуарах. — Сталину это нравилось, хотя в узком кругу он однажды выругал Кагановича: "Что это такое, почему меня восхваляете одного, как будто один человек все дела решает? Это эсеровщина, эсеры выпячивают роль вождей"».

После этих слов в окружении вождя посчитали, что теперь восхваления закончатся, однако на деле они не просто продолжались, но и усиливались. Постепенно восхваление Сталина «стало лексиконом для всей партии», в которой раньше «без нужды не славословили», обрисовывал ситуацию Микоян. Считалось, что если не хвалишь Сталина, а то и возражаешь ему, — значит, ты против лидера и всей партии в целом. По словам Микояна, это создало дополнительную трудность в «попытках остановить Сталина», когда он начал репрессии после убийства Сергея Кирова.

Железная дорога и темная история с братом

Затем Каганович «волею партии» стал железнодорожником. Первым делом он занялся чистками: выяснилось, что в Наркомате путей сообщения, как ни в одном другом ведомстве, сохранилось много чиновников еще дореволюционной поры. Кагановича особенно возмущало то, что на хорошем счету и при высокой должности был профессор Кудреватов, руководивший железными дорогами на Кавказе еще при белых. В общем, старые кадры разогнали, набрали новые.

Со временем НКПС под опекой Кагановича стал государством в государстве. Здесь платили хорошие деньги, выдавали красивую форму. Железная дорога имела собственные магазины, поликлиники, санатории, предоставляла и многие другие социальные блага. Она лучше других ведомств обеспечивала жильем, поэтому многие мечтали работать у Кагановича. В какой-то момент профессия железнодорожника у молодых советских людей вышла в лидеры по популярности. После кончины Серго Орджоникидзе в 1937-м в управление Кагановичу передали Наркомат тяжелой промышленности. Некоторое время он возглавлял сразу два серьезных ведомства.

Наркомат путей сообщения неплохо проявил себя в 1939-1940 годах, когда из-за военных действий в Финляндии и на Дальнем Востоке потребовались масштабные воинские перевозки. Каганович выезжал на отдаленные станции и лично контролировал организацию переброски военной техники и живой силы к местам боевых действий.

Примерно в то время он пережил личную трагедию: в немилость попал его старший брат Михаил, который когда-то увлек юного Лазаря революционными идеями. Тучи над ним сгустились из-за его деятельности на посту наркома авиационной промышленности, которой оказался крайне недоволен Сталин.

Борис Бажанов, бывший помощник Сталина, бежавший на Запад, утверждал, что младший брат не заступился перед вождем за старшего, хотя имел такую возможность. «Незадолго до своей смерти Лазарь Каганович отрицал, что он не стал спасать своего брата Михаила, якобы сказав, что это "дело следствия", — замечает историк Яхшиян. — По словам Кагановича, он заявил Сталину, что показания против Михаила — это ложь, и просил устроить своему брату очную ставку с давшими на него показания».

Лазарь Каганович уверял, что его брат не был ни арестован, ни выведен из состава ЦК партии и похоронен на Новодевичьем кладбище.

Через два дня после начала войны, когда стала несомненной угроза захвата нацистами советских городов, был образован Совет по эвакуации под председательством Кагановича. Ему же вождь поручил обеспечить воинские перевозки. Иными словами, нарком путей сообщения — важнейшая фигура первых недель и месяцев Великой Отечественной. От его действий во многом зависело, сумеет ли страна оправиться после неудач первых дней, перегруппироваться и дать отпор нацистской Германии. Железнодорожники способствовали проведению мобилизации и стратегического развертывания главных сил Красной армии.

За «исключительные заслуги перед государством в деле обеспечения перевозок для фронта и народного хозяйства и выдающиеся достижения в восстановлении железнодорожного хозяйства в трудных условиях военного времени» в 1943 году Кагановичу вручили орден Героя Социалистического Труда.

Нарком категорически отрицал распространенную версию, что руководство СССР и лично Сталин оказались не готовы к войне. При этом он признавал, что в «расположении наших войск и их готовности к активному отпору могли быть ошибки».

«Я отвергаю клеветнические, пасквильные выдумки, будто в первые дни войны у Сталина была растерянность, — подчеркивал его верный соратник Каганович. — Разумеется, у нас у всех, и у Сталина, не было бравурного настроения. Мы были, конечно, взволнованы таким оборотом событий — войной, которая принесет много бед и жертв народу. Мы все — члены Политбюро ЦК и в первую очередь Сталин — были озабочены предстоящими трудными задачами. Мы все буквально вмиг отмобилизовались».

По версии Кагановича, на самом деле Сталин не сомневался, что отступление носит временный характер и победа будет за СССР.

Разгром «антипартийной группы»

После войны Каганович стал терять доверие вождя. Сталин все реже с ним встречался, практически не советовался и уже не приглашал на свои традиционные вечерние трапезы. Как-то незаметно Каганович выпал из ближнего круга вождя. Впрочем, резкое охлаждение Хозяина ощущали и другие гвардейцы — Вячеслав Молотов, Анастас Микоян. Есть версия, что Каганович бурно протестовал против преследования евреев в СССР и, в частности, умолял Сталина пересмотреть «дело врачей». Однако при жизни вождя его все же не тронули. И впоследствии Каганович никогда не позволял себе даже намеков на критику Сталина — наоборот, он был предан ему до конца своей жизни, яростно защищал память вождя от любых нападок.

«Умер Сталин неожиданно, — вспоминал Каганович. — Хотя некоторые из нас в последний период его жизни реже бывали у него в домашних условиях. Но на совещаниях, официальных заседаниях мы с удовлетворением видели, что, несмотря на усталость от войны, Сталин выглядел хорошо. Он был активен, бодр и по-прежнему вел обсуждение вопросов живо и содержательно».

Когда со Сталиным случился удар, Каганович прибыл на Ближнюю дачу четвертым из членов Политбюро: там уже находились Берия, Хрущев и Маленков, вскоре приехали Молотов, Микоян, Ворошилов и другие.

«Когда мы зашли в комнату, где лежал Сталин, он открыл глаза и обвел нас всех глазами, всматриваясь в каждого из нас, — свидетельствовал Каганович. — По этому взгляду видно было, что он сохранил сознание, силился что-то сказать, но не смог и вновь закрыл глаза. Мы все с глубокой скорбью и печалью смотрели на Сталина, находившегося в тяжелом состоянии».

5 марта вождя не стало. На короткий период влияние Кагановича снова возросло. Он способствовал пересмотру «дела врачей», поддержал Маленкова и Хрущева в их стремлении устранить Берию. Но важнейших постов в государстве Каганович уже не занимал. В середине 1950-х он был председателем Госкомитета Совмина СССР по вопросам труда и заработной платы, затем — министром промышленности строительных материалов. Одно из последних его крупных свершений — разработка нового пенсионного законодательства, в результате чего пенсию стали получать все слои населения.

На июньском Пленуме ЦК КПСС 1957 года вся страна узнала о глубоком расколе в высшем руководстве СССР: сторонники Хрущева схлестнулись с «верными сталинцами», которых олицетворяли Маленков, Молотов и Каганович. Министр обороны Георгий Жуков представил документы, из которых следовало, что именно эти трое были главными виновниками репрессий 1930-х годов. Их и решено было принести в жертву тогдашней конъюнктуре — они представляли угрозу власти нового лидера СССР Хрущева, чья подпись (как и подпись Микояна и некоторых других партийных деятелей) тоже стояла на расстрельных списках эпохи Большого террора. Однако в 1957-м этого решили не замечать. Обсуждения на Пленуме ловко перевели с ошибок первого секретаря ЦК КПСС на проблему десталинизации.

Стремясь свести счеты с бывшим начальником, на которого он, по-видимому, затаил немало обид, Хрущев упражнялся в красноречии:

Маленкова, Молотова и Кагановича объявили «антипартийной группой» (изначально поддержавшие их Ворошилов и Булганин успели вовремя переметнуться в лагерь сторонников Хрущева), вывели из ЦК и определили на должности, унизительные для фигур такого ранга. Бывший многолетний глава МИД Молотов поехал советским послом в Монголию, экс-премьер Маленков стал директором электростанции в Усть-Каменогорске.

Говорят, что после своего поражения «сталинские гвардейцы» ждали скорого ареста и последующей расправы, как это было с политическими противниками при Сталине в 1930-х. И якобы Каганович однажды позвонил Хрущеву и прямо спросил: «Никита, что с нами будет?» Триумфатор ответил ему вопросом на вопрос: «А что бы вы сделали, если бы ваша взяла? Сгноили бы или поставили к стенке? А я вам скажу просто: идите вы… сами знаете куда». Отныне поверженных политиков не уничтожали, а попросту отстраняли: так же через семь лет поступит Брежнев с самим Хрущевым.

Кагановичу было особенно больно от того, что в эту позорную отставку отправил его именно тот способный выдвиженец, которому он покровительствовал. Сначала его сослали в Асбест Свердловской области директором Уральского горно-обогатительного завода, а через два года определили переехать в Калинин (ныне Тверь) без права жить в Москве. Лишь годы спустя Кагановичу позволили прописаться в столице — в квартире жены Марии Марковны. На ее кремлевский паек, получаемый на правах старой большевички, они и кормились.

В 1959 году Хрущев назначил Кагановичу пенсию в размере 115 рублей 20 копеек — это было на пять рублей меньше, чем получали в среднем по Союзу. Родные тайком от опального главы семейства обивали пороги различных ведомств и просили для него лучших условий, тем более Лазарь Моисеевич уже болел и нуждался в медицинском обеспечении. Ни Хрущев, ни Брежнев на письма родственников не ответили, однако Кагановичу все же повысили пенсию и предоставили право пользоваться хорошей поликлиникой.

«После ухода отца с политической арены о нем появилось много выдумок и небылиц, а зачастую и просто клеветы, подхватываемой и распространяемой некоторыми отечественными и зарубежными журналистами, — говорила его дочь Майя. — Одни это делали, очевидно, в попытке любыми средствами очернить прошлое, другие — в погоне за хорошо оплачиваемыми сенсациями».

После кончины в 1961 году любимой супруги, с которой они прожили ровно полвека, Каганович остался в своей квартире один, только дочь навещала его один-два раза в неделю. Прим этом он упорно отказывался от сиделки и говорил, что каждый человек должен сам обслуживать себя, по крайней мере пока способен это делать.

С годами здоровье Кагановича все ухудшалось. В 1985-м он сломал шейку бедра и с тех пор передвигался на костылях. Зрение его снизилось настолько, что телевизор бывший вождь смотрел в бинокль. Он многократно пытался добиться восстановления в КПСС, но, в отличие от Молотова, так и не дождался возвращения партийного билета.

Менее чем за месяц до путча, 25 июля 1991 года, его бездыханное тело нашли в кресле: в последние минуты своей жизни Каганович смотрел новости и, как рассказывала домработница, ругал деятельность Ельцина и Горбачева. Участники «антипартийной группы» оказались крепкими стариками и пережили своего обидчика Хрущева, уйдя в лучший мир в период поздней перестройки: Маленкову было 86 лет, Молотову — 96, Кагановичу — 97.