«Мы смогли разбудить общество!» Что в России называли обществом, почему оно зависело от власти и при чем тут революция?

Общество — слово с очень широким кругом значений. Обществом можно назвать и людей, объединенных общими историческими условиями жизни, и круг с общим происхождением, положением или интересами, и компанию, и окружение, и организацию.

Но в любом случае, говоря про общество, мы имеем в виду взаимодействие людей между собой и формы совместной жизни — объединение, группу, коллектив.

В этом смысле формы совместной жизни сопровождают человека с доисторических времен и даже предшествуют ему. Ведь самые далекие предки жили совместно и кооперировались для достижения общих целей.

Из-за такого разнообразия значений слово «общество» редко употребляется само по себе — обычно речь идет о конкретном типе или модели общества. Отсюда появляются уточнения: традиционное, индустриальное, постиндустриальное, информационное, гражданское, массовое, сетевое.

При этом под обществом в европейской традиции понимают не просто совокупность людей, а особую форму их совместной жизни. Речь идет о пространстве взаимодействия, где возникает публичность — среда обсуждения, выработки общих представлений и коллективных решений. Исторически оно было связано с формированием «публики» — слоя образованных людей, объединенных через письмо, печать и обмен идеями. Именно в этом смысле общество — не толпа и не просто население, а форма организации совместной жизни.

Политолог, руководитель научного совета Центра политической конъюнктуры (ЦПК) Алексей Чеснаков отмечает, что такие уточнения выполняют не только аналитическую, но и идеологическую функцию.

По словам эксперта, в российской интеллектуальной традиции само понимание общества почти всегда нагружено дополнительными смыслами. «Чаще всего оно становится либо нормативным идеалом, либо проблемной зоной — пространством несформированной солидарности», — отметил Алексей Чеснаков.

Слова с корнем «общ» встречаются в древнерусских текстах уже в ранний период. Согласно «Словарю древнерусского языка» Измаила Срезневского 1893 года, они обозначали общение, соединение и участие в общем деле. К этому кругу слов относились:

• община — общение, соединение людей;
• общение — участие в совместной жизни;
• общник — участник общего дела;
• общьство — общество и общность.

Эта группа слов восходит к глаголу «общатися», который мог означать как «иметь общение», так и «объединяться, вступать в общину». Следовательно, уже в самом происхождении слова соединяются два смысла — процесс общения и существование общей структуры.

В древнерусских переводных текстах такие слова часто использовались как аналог греческого понятия koinonia — общности, совместного участия или союза. Поэтому они нередко встречаются в церковных сочинениях и переводах византийских богословских текстов.

Точное первое употребление слова «общество» определить сложно. «Словарь русского языка XI-XVII веков» указывает на Успенский сборник конца XII — начала XIII века. Там слово используется как перевод греческого tes koinótetos, происходящего от прилагательного koinós — «общий». Это понятие могло обозначать как совокупность общих свойств, так и общее владение чем-либо.

Политический теоретик, глава исследовательского центра Res Publica Европейского университета в Санкт-Петербурге Олег Хархордин отмечал, что tes koinótetos в значении общества редко использовалось в классической античной философии, но стало более распространенным в поздней Римской империи. Историк Плутарх применял это слово для описания общих трапез у спартанцев, где совместное питание стирало различия богатства. А византийский архиепископ Василий Великий использовал его, чтобы обозначить общность природы лиц христианской Троицы.

«Словарь древнерусского языка (XI-XIV веков)» относит первое употребление слова «общество» к переводам текстов Григория Богослова и «Пандектов» Никона Черногорца. Там оно обозначает конкретную церковную общину — общность верующих.

При этом слова с корнем «общ» употреблялись и в светских контекстах. Например, в Лаврентьевской летописи 1377 года встречается выражение «А Суздаль будет нам общъ», где речь идет о совместном владении и политическом союзе.

В древнерусских грамотах XII-XIII веков слова «общий» и «общение» могли относиться к самым разным сферам — дипломатии, имущественным отношениям, совместным предприятиям, судебным решениям и даже личным отношениям. Религиозный и светский контексты употребления понятия с самого начала существовали рядом.

По мнению кандидата филологических наук Дмитрия Калугина, такая неразделенность религиозного и политического является одной из ключевых особенностей русской традиции.

Из этого следует важный вывод. Если общение, понимаемое в христианском смысле как единство во Христе, приводит к формированию устойчивых структур — общества, — то особую роль начинает играть фигура правителя.

В Русском царстве слово «общество» употреблялось сравнительно редко и оставалось скорее книжным термином. Однако сама идея «общего» играла важную роль в представлениях о государстве и власти.

Но именно царь должен был обеспечивать сохранность этих законов, оставаясь при этом связанным ими сам. Если правитель нарушал «правду», разрушалось и само «общее». Об этом писал русский дипломат и публицист Федор Карпов в письме митрополиту Даниилу.

Владевший иностранными языками и читавший латинские переводы Аристотеля, он доказывал, что если монахи могут полагаться на одно лишь долготерпение, то светскому обществу необходимо справедливое управление. Иначе «добро общества» неизбежно будет разрушено.

Показательно, что в этих рассуждениях появляется имя Аристотеля — одного из важнейших политических мыслителей Античности. Именно на основе его философии католический богослов Фома Аквинский развил теорию естественного закона, который ограничивает власть монархов и задает рамки политического порядка.

Хотя взгляды Федор Карпова были во многом уникальны для своего времени — Русского царство не было богато интеллектуалами, способными читать античных авторов даже в переводах, — сама мысль о том, что нарушение «правды» и «правосудия» правителями разрушает общественную жизнь, встречается и в других источниках эпохи. Так, в «Плаче о пленении и конечном разорении Московского царства» неизвестный автор напрямую связывает катастрофу Смутного времени с нравственным падением царей.

Похожую связь между развращением нравов и распадом государственности проводит и дьяк Иван Тимофеев во «Временнике». При этом он подчеркивал особую ответственность тех, кто должен был сохранять нравы — властителей светских и духовных. Однако речь шла не только о них: по мысли автора, падение охватило всю «землю» — от правителей до простых людей.

Далее автор перечисляет причины такого падения: лицемерие и неправду, утрату «любовного союза» между людьми, «безмерное употребление вина и обжорство, и порождаемое ими пагубное невоздержание блуда, и их жало — содомское гнусное дело», распущенность и злопамятность по отношению к близким.

Особенно показательно, кроме упоминания «содомского гнусного дела», выражение «потеря между собой общего любовного союза». В этом контексте слово «любовный» следует понимать не в бытовом, а в христианском смысле. Именно по аналогии с отношениями между Богом и человеком мыслится и связь между царем и подданными. Из этой духовной связи и складывается то, что можно назвать обществом.

Подобные представления можно обнаружить и в полемике вокруг правления царя Ивана IV. В «Истории о великом князе московском» князь Андрей Курбский писал: «А с ним вступил тогда в союз на пользу и общее благо один благородный юноша по имени Алексей Адашев».

Алексей Адашев — ближайший советник Ивана Грозного и один из руководителей так называемой Избранной рады. По мнению Андрея Курбского, пока царь прислушивался к коллективному совету, сохранялись «польза и общее благо». Ликвидация Избранной рады и переход к самоуправству он рассматривал как начало деградации царства.

Таким образом, в Русском царстве общество понималось прежде всего как нравственное единство людей, основанное на общей вере и справедливом порядке. Его исток — христианское понятие koinonia, обозначающее соучастие, общение и единство во Христе. Именно религиозное представление об «общении» во многом определяло и политическое понимание «общего».

В XVIII веке вместе с реформами Петра I в русский политический язык начало проникать европейское понимание общества. Это произошло во многом через переводы западных трактатов по праву и политике. Для многих европейских авторов того времени понятия «общество», «гражданское общество» и «государство» были близки по смыслу.

Так, переводчик трудов юриста Самуила Пуфендорфа Гавриил Бужинский использовал слово «общество» как перевод латинского res publica — «общее дело». В тот период это выражение часто использовали для обозначения государства как такового.

Термин «гражданское общество» встречался и в «Арифметике» математика и инженера Леонтия Магницкого. Там он использовался как перевод латинского societas civile. Это не политический трактат, но сам факт показывает, что понятие уже вошло в язык образованных людей.

Постепенно слово «общество» начало обозначать и совокупность подданных — тех, кем управляет государство. Так, богослов Феофан Прокопович, защищая идею сильной монархии, писал: «Есть ли бы вси тела человеческаго уды не одною головою управлятися похотели, но общих всех советом своим (...) тож разумети и о народе, хотящем всем своим обществом управити себе, как же тому статься?» По его мнению, общество не может управлять собой самостоятельно. Ему нужен центр — то есть власть правителя.

При этом образ монарха постепенно менялся. Он оставался защитником порядка, но уже не только в религиозном смысле.

Эти идеи развивали Томас Гоббс, Джон Локк и Жан-Жак Руссо. Екатерина II пыталась соединить эти представления с российской политической практикой. Одним из таких проектов стала Уложенная комиссия.

Комиссия должна была представить российское общество как единое целое. Предполагалось, что разные сословия смогут обсуждать законы и выражать свои интересы.

Такой язык Екатерина II попыталась задать в «Наказе» Уложенной комиссии — регламенте, составленном на основе актуальных концепций западной политической философии.

В тексте «гражданское общество» фактически выступало как синоним государства. Государство при этом описывалось как «собрание людей, обществом живущих». А законы — как средство, которое удерживает общество от распада. «Законы можно назвать способами, коими люди соединяются и сохраняются в обществе и без которых бы общество разрушилось».

При этом источником закона объявлялся император, который «представляет в своей особе все общество соединенное и содержащий всю власть в своих руках».

Однако попытка создать согласованный со «всем обществом» политический язык провалилась. Во многом потому, что единого языка для разных частей населения Российской империи просто не существовало. В Уложенной комиссии постоянно возникали конфликты по поводу значения тех или иных слов. Например, обсуждение статьи закона «О правах благородных» вызвало спор о самом слове «право». Одни депутаты считали его корректным. Другие предлагали заменить его словом «преимущество», ведь ведь «право» «имеет свое положение по натуре, а не заблагорассуждается».

Разные представления о смысле понятий тормозили работу комиссии. Многие обсуждения так и остались на уровне черновых протоколов.

Как отмечал кандидат филологических наук Дмитрий Калугин, это было управляемое общество, где существовали лишь инструкции и правила поведения.

Но если «большое общество» оставалось скорее абстрактной конструкцией, то «малые общества» развивались быстрее.

Важную роль здесь сыграла литература. Чтение и обсуждение книг постепенно становилось формой общественной жизни.

К началу XX века понятие «общество» стало активно использоваться в политической борьбе. Разные группы начали говорить от имени «общества» и по-разному понимать его интересы. При этом под «обществом» часто имели в виду не всех подданных Российской империи, а образованную, социально активную часть населения, которая претендовала на право выражать общий интерес.

Рост политической активности усиливал эту неопределенность. Появлялись общественные движения, партии и представительные институты, но единого языка для описания общества так и не возникло. Спор шел не только между властью и обществом, но и внутри самого общества — о том, кто имеет право говорить от его имени. Из-за этого напряжение между властью и тем, что называли «обществом», становилось все заметнее.

В марксистской философии общество и государство четко различаются. И то и другое рассматривается как производное от производственных отношений и классовой борьбы. Но их функции различны:

• общество — это пространство, где разворачивается борьба классов и формируются социальные нормы;
• государство — инструмент принуждения, находящийся в руках господствующего класса.

Такой подход лежал в основе идеологии нового советского государства.

Владимир Ленин в работе «Государство и революция» провел четкую границу между обществом и государством. Государство он понимал как силу, которая возникает из общества, встает над ним, постепенно от него отчуждается (в частности, за счет создания специальных аппаратов принуждения — армии, полиции, тюрем) и становится механизмом подавления эксплуатируемых масс. Эту мысль он разбирал через Фридриха Энгельса. Тот писал, что государство становится ненужным, когда исчезают классы, которые нужно держать в подчинении. Первый акт, в котором государство действительно выступит представителем всего общества, — взятие средств производства от имени общества — станет и его последним самостоятельным актом как государства. Из этого делался вывод: диктатура пролетариата должна сломать старый буржуазный аппарат и затем, по мере исчезновения классов, государство начнет «отмирать» за ненадобностью.

В большевистской логике между «всем обществом» и одним конкретным классом — пролетариатом — фактически ставился знак равенства.

При этом само общество становилось объектом революционного преобразования. В программе РКП(б) 1919 года это формулировалось прямо: «Социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец всем видам эксплуатации одной части общества другой».

Однако довольно быстро советская власть столкнулась с реальностью. Общество оказалось гораздо сложнее, чем один класс, а «диктатура пролетариата» из чрезвычайной меры становилась постоянной частью жизни.

Ответом на это стало включение различных форм общественной жизни в систему идеологического и партийного контроля. Для этого использовалась сеть общественных и профессиональных организаций. Одни продолжали дореволюционные объединения уже в советском виде, другие создавались заново.

Слово «общество» в названиях таких организаций встречалось довольно часто. После революции под контроль государства перешло Общество спасания на водах, созданное еще в XIX веке. В 1927 году появился ОСОАВИАХИМ — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Оно возникло на базе Военно-научного общества и Общества друзей воздушного флота и стало одной из самых массовых советских структур.

Появлялись и новые организации. Автодор — Общество содействия развитию автомобилизма и улучшению дорог — занимался автомобилизацией и дорожным строительством. Общество «Долой неграмотность» помогало ликвидировать неграмотность среди взрослого населения. Были и более необычные структуры: с 1922 года действовало Общество старых большевиков, а с 1927 года — Общество развития и распространения идей кремации. Последнее возникло в контексте антирелигиозной кампании раннесоветского времени: кремацию продвигали как новую, рациональную альтернативу традиционным похоронным обрядам.

Через такие объединения государство втягивало людей в новые формы коллективной жизни — от спорта и техники до оборонной подготовки, — но одновременно подчиняло эту активность партийной системе. Особую роль здесь играли профсоюзы, творческие объединения и Комсомол. Иосиф Сталин называл их «приводными ремнями».

Фактически советская власть пыталась создать систему, в которой разные формы общественной жизни были бы связаны с партийной структурой и выражали бы «истинный интерес» всего общества — — прежде всего интерес рабочего класса как его главной политической силы.

Конституция СССР 1936 года закрепила эту модель. Первая глава основного закона называлась «Общественное устройство». Формально общество продолжало считаться первичным по отношению к государству, однако реальным субъектом изменений становилась государственная власть.

Сам Сталин в 1930-е годы предпочитал описывать советский строй не как «государственный социализм», а как особую социалистическую организацию общества. В интервью американскому журналисту Рою Говарду он прямо возражал против такого определения: по его логике, СССР был не государством, присвоившим себе общество, а обществом, перестроенным на социалистических основаниях.

После смерти Сталина язык официальной идеологии начал меняться. Программа КПСС 1961 года объявила, что диктатура пролетариата выполнила свою историческую миссию, а советское государство стало «общенародным» — то есть должно было выражать уже не только интересы рабочего класса, но волю всего народа. Одновременно программа сохраняла старую марксистскую идею об отмирании государства, но связывала ее уже с будущим построением развитого коммунистического общества.

Позднее эта логика получила новое оформление в формуле «развитого социалистического общества». В Конституции СССР 1977 года утверждалось, что такое общество в СССР уже построено. Это закрепляло важный идеологический сдвиг: общество описывалось не как переходная форма, которую еще нужно революционно преобразовать, а как достигнутая ступень социалистического развития. При этом оно оставалось полностью встроенным в государственную и партийную систему. Независимое общественное пространство фактически не предусматривалось.

К концу советской эпохи все более заметным стал разрыв между официальным представлением об обществе и реальными настроениями людей. Причина крылась в самой логике системы: государство сохраняло претензию на полный контроль над обществом, но уже не справлялось с управлениемим. Как позднее отмечал Михаил Горбачев, «бюрократическая машина претендовала на тотальный контроль жизни общества, но не могла обеспечить удовлетворение элементарных потребностей людей».

Попыткой преодолеть этот разрыв стала политика перестройки.

В это время начали появляться новые формы самоорганизации — так называемые «неформальные» объединения, автономные от государства. Они часто называли себя «клубами» и «обществами», подчеркивая свою независимость от официальных структур. Среди них — Клуб друзей перестройки, общество «Мемориал» (признано в России иностранным агентом и экстремистской организацией), общество «Память» и другие.

Отправной точкой современного понимания общества стала Конституция 1993 года. Само слово «общество» в ней упоминается сравнительно редко, особенно по сравнению с советскими конституциями. Зато появилась ключевая формула: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью». Так фокус принципиально сместился с общества как единого целого на человека и гражданина.

Общество не выступает в Конституции ни как носитель суверенитета, ни как главная политическая целостность. Эта роль сохраняется за «многонациональным народом».

В 1990-е годы слово «общество» активно использовалось в дискуссиях о реформах и преобразованиях страны. Теперь оно все чаще понималось не как часть государственной системы, а как возможный субъект исторического выбора — сила, от поддержки которой зависел успех реформ.

Распространялись западные трактовки «гражданского общества», которое связывалось с связывалось с независимыми организациями, общественной инициативой, правами человека и контролем над властью. Однако реальные институты гражданского общества оставались слабыми. Поэтому общество чаще выступало как нормативное ожидание — как то, что должно было возникнуть и поддержать преобразования, — чем как уже сложившаяся политическая реальность.

В начале 2000-х годов в официальном понимании общества произошел заметный сдвиг. В посланиях президента Федеральному Собранию и стратегических документах общество все чаще стало фигурировать как объект консолидации и управления, а не как автономный участник политики. Именно тогда появилась формула «консолидация общества», которая используется в официальной риторике до сих пор.

Линия на связь общества с государственными приоритетами прослеживается и в дальнейшем. В послании Федеральному Собранию 2012 года Владимир Путин говорил о необходимости укрепления гражданского общества. При этом оно должно развиваться в рамках, задаваемых государством.

В этот период появились и механизмы общественного представительства. Федеральный закон «Об Общественной палате Российской Федерации» ввел институт, призванный представлять общественные интересы. Формирование палаты таже происходит при участии государства.

Параллельно начали появляться структуры, претендующие на объединение различных общественных групп на общенациональном уровне. К примеру, Общероссийский народный фронт (ОНФ), который изначально формировался как объединение уже существующих организаций — «Молодой гвардии “Единой России”», «Деловой России», «Союза женщин России», «Союза пенсионеров России» и других.

Похожую роль выполняют общественные советы при органах власти.

В стратегических документах последних лет общество все чаще описывается через категории устойчивости, традиционных ценностей и внутренней сплоченности. В Стратегии национальной безопасности редакций 2015 и 2021 годов общество рассматривается как один из факторов противодействия внешним и внутренним угрозам.

Заметно изменился и язык описания общества. В официальной риторике закрепились формулы «российское общество», «наше общество», «общественный запрос» и «общественное согласие». Общество описывается прежде всего как пространство согласия и сплоченности.

Представление же об обществе как о пространстве внутреннего конфликта из официального языка практически исчезло.

С началом специальной военной операции России на Украину в силу объективных причин общество все чаще репрезентируется как цельное, монолитное и сплотившееся вокруг общей задачи.

По словам политолога Алексея Чеснакова, в современной России общество существует сразу в нескольких формах. С одной стороны, есть формализованные структуры — НКО, общественные палаты и инициативы, встроенные в государственные программы. С другой — существует неформальное общество повседневных связей, локальной солидарности и профессиональных сообществ, которое редко получает публичное политическое выражение.

По словам эксперта, особенность нынешнего этапа состоит в том, что общество активно присутствует в политическом языке, но слабо институционализировано как самостоятельный субъект. Поэтому оно чаще выполняет легитимирующую функцию, чем становится самостоятельным актором политики.

По мнению доктора исторических наук Федора Гайды, в российской традиции участие в жизни общества долго понималось как причастность к некоему целому.

Уже в XVIII веке слово «общество» приобрело и более узкое значение. Им стали обозначать прежде всего круг образованных и привилегированных людей — то, что называли «светским обществом». В этом смысле общество противопоставлялось «народу» или «простонародью».

В XIX веке появилось еще одно важное значение. Как отметил в разговоре с «Лентой.ру» Федор Гайда, аналогом «общества» постепенно стало понятие «интеллигенция». Именно тогда сформировалась идея особого общественного долга образованных людей перед народом.

В интеллектуальных спорах XIX века вокруг понятия общества сложились две влиятельные линии:

• Первая была близка западникам. Они считали общество самостоятельной силой, которая существует параллельно государству и может предъявлять ему требования. Нередко общество трактовалось в гегельянском духе как этап на пути к универсальному всемирному обществу.
• Вторая линия была характерна для славянофилов. Они видели общество как живое единство людей, связанное общей культурой, верой и общинным началом. Государство в этой логике не противостоит обществу, а защищает его связь с народной жизнью и сохраняет исторический уклад.

К началу XX века по мере разрушения сословных границ и расширения политического участия это различие между «обществом» и «народом» постепенно начало стираться.

Интересно, что в западноевропейских языках эквиваленты слова «общество» имеют иное происхождение. Английское society, французское société и немецкое Gesellschaft восходят к латинскому societas — союзу или объединению людей ради совместного дела В этой традиции изначально подчеркивается не целостность общества, а связь между людьми — сам факт объединения и характер отношений.

Из этого различия вытекают и разные способы употребления слова. В западной традиции society довольно рано стало аналитическим понятием. Оно используется для описания целых типов социальных систем: modern society, industrial society, open society. В таких сочетаниях слово выступает как нейтральный термин, обозначающий определенную форму социальной организации.

В русском языке слово «общество» долго сохраняло более конкретные значения. Говорили: «войти в общество», «бывать в обществе», «высшее общество», «ученое общество». Во всех этих случаях речь шла скорее о социальном круге или культурной среде, чем об абстрактной совокупности людей.

Когда в XIX веке слово начали использоваться и в более широком значении, старые смыслы не исчезли.

Дополнительную неопределенность создало и соседство с другими словами — «народ», «государство», «население» и «мир». В разных контекстах они тоже могут обозначать социальное целое и часто конкурируют с понятием «общество».

Политолог Алексей Чеснаков рекомендует:

• Вадим Радаев. Миллениалы. Как меняется российское общество. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2019;
• Ирина Розенталь. «И вот общественное мненье!». Клубы в истории российской общественности. М.: Новый хронограф, 2007;
• Александр Дугин. Социология русского общества. М.: Академический проект, 2011;
• Алексей Юрчак. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014;
• Общественные движения в России: точки роста, камни преткновения / под ред. П. Романова и Е. Ярской-Смирновой. М.: Новое литературное обозрение, 2013.