«Отразим их дерзкий натиск!» Когда у России появились враги, что их объединяло и как призывал бороться с ними Ленин?
«Враг» — одно из самых старых слов в политической истории России. В разное время им называли степняков и иноземных завоевателей, мятежников и изменников, классовых противников и «врагов народа». Через это слово власть и общество снова и снова описывали границу между своими и чужими. Образ врага никогда не был нейтральным и менялся вместе с государством — от церковного раскола в Русском царстве к европейским войнам Российской империи и к поиску «внутренних врагов» в СССР. Но неизменным оставалось одно: враг был главным инструментом мобилизации общества. Когда появилось это слово, как менялось его значение и кого называют врагами в современной России — в материале совместного проекта «Ленты.ру», Mash и политолога Алексея Чеснакова «По понятиям: русский политический словарь».
Слово «враг» — одно из базовых понятий политического языка: оно обозначает не просто противника, а того, кто воспринимается как угроза политическому сообществу и его интересам. Представление о враге характерно для всех государств и политических общностей. Через него люди проводят различие между «своими» и «чужими», определяют, что нуждается в защите и от кого исходит опасность.
В современном мире понятие «враг» не утратило значения: на фоне международных конфликтов и геополитического соперничества политики разных стран нередко называют друг друга врагами или используют этот образ в публичной риторике.
Согласно Большому толковому словарю русского языка, враг — этот тот «с кем находятся в состоянии вражды; военный противник, неприятель»
В политическом смысле враг — это не обязательно личный недоброжелатель, а противник того политического целого, с которым человек себя отождествляет (народа, государства, партии, религиозной или идеологической общности). Врагом может быть другое государство, политическая сила, идеология или группа, воспринимаемая как угроза. Главное здесь то, что враг находится по другую сторону политической границы «мы — они».
Врагом может быть не только внешний противник, но и внутренняя сила, которая воспринимается как угроза государству, обществу или политическому порядку
Политолог, руководитель научного совета Центра политической конъюнктуры (ЦПК) Алексей Чеснаков отмечает, что «враг» выполняет фундаментальную функцию в жизни общества.
Понятие «враг» задает векторы политической борьбы
«Это слово концентрирует исторический опыт, культурные представления и политические реалии, позволяя обществу ответить на ключевой вопрос: кто мы такие и что нам угрожает», — пояснил он.
Образ врага помогает упрощать сложную реальность. Угрозы, кризисы и конфликты получают конкретное имя и форму, благодаря чему абстрактные опасности превращаются в более осязаемый объект противостояния и становятся понятнее для массового восприятия. При этом общественное представление о враге не всегда полностью совпадает с характеристиками реального противника: в коллективном сознании оно нередко дополняется символическими и эмоциональными чертами.
При этом враг — это не обязательно человек или государство. В разные эпохи им становились социальные группы, идеологии, религиозные течения, а иногда и абстрактные явления — от разлагающих идей до эпидемий и катастроф.
Врагом может быть и вирус, и «инопланетяне». Все зависит от взглядов
Понятие «врага» выполняет при этом сразу несколько важных функций:
- определить угрозу: враг придает опасности более ясные очертания и делает ее понятной для массового сознания;
- мобилизовать общество: наличие врага позволяет сплотить людей вокруг общей цели и временно отодвинуть внутренние разногласия на второй план;
- обосновать чрезвычайные решения: образ врага позволяет власти быстрее перераспределять ресурсы, усиливать контроль и проводить меры, которые в обычной ситуации требовали бы более сложного согласования. Холодная война и взаимный страх СССР и США стали стимулом для масштабной научно-технологической мобилизации — от освоения космоса до развития военных и компьютерных технологий, включая ARPANET, предшественника интернета;
- сформировать идентичность: разделение на «своих» и «чужих» делает более понятными ценности, символы и традиции, задает границы допустимого и укрепляет коллективную память.
Слово «враг» относится к числу древнейших понятий русского языка и фиксируется уже в памятниках XI-XII веков, включая «Повесть временных лет».
В «Словаре древнерусского языка» Измаила Срезневского 1893 года слово приводится сразу в нескольких значениях — как обозначение внешнего противника, личного недруга и нечестивой духовной силы.
В «Словаре древнерусского языка (XI-XIV веков)» «враг» определяется как:
- противник, недруг;
- военный противник, неприятель;
- идейный или принципиальный противник;
- дьявол, злая сила.
В древнерусских текстах слово «враг» встречалось часто. В библейской традиции оно соотносилось с греческим ekhthrós и латинским inimicus — словами, обозначающими противника или того, кто находится в состоянии вражды. Оба этих слова связаны с древнееврейским словом «сатана». В Ветхом Завете это нарицательное имя, буквально означающее «противник» или «враг Бога». Поэтому слово «враг» могло относиться не только к человеческому противнику, но и к дьяволу.
Враг, посеявший их, есть диавол
В ранней русской письменности этим словом называли противника в бою, личного недруга, иноверца и нечистую силу — того, кто действует скрытно, через помыслы и искушения.
Не вероуи врагоу своемоу
Уже в древнерусской письменности слово соединяло несколько смысловых слоев. Врагом мог быть внешний противник, личный недруг или нечистая сила. Слово использовали не просто для обозначения противника, а как категорию, через которую осмысляли угрозу человеку, общине и христианскому порядку.
Врагом называли и того, кто нападал извне, и того, кто нарушал веру
В лингвистике закрепилась версия, согласно которой слово «враг» восходит к общеславянской основе vorg, связанной с идеей преследования и враждебного действия. Родственные формы встречаются в древнегерманских и скандинавских языках — например, warg или varg, которыми обозначали изгоев, разбойников и тех, кто выведен за пределы общины и лишен защиты закона.
В русской языковой традиции враг — не только противник, но и носитель зла, способный скрываться под видом друга
Опыт противостояния внешним угрозам сопровождал русскую историю с древнейших времен. Набеги кочевников Степи, монгольское нашествие, войны с крестоносцами и западными соседями глубоко повлиял на русскую культуру и представления о враге. Неудивительно, что образ врага занял в ней особое место.
Как отмечала этнограф Вера Соколова, уже в древнерусском фольклоре сложилось устойчивое представление о враге как о внешней угрозе. При этом образ был во многом собирательным: он переносился на самых разных противников и описывал не столько конкретный народ, сколько архетип «чужого».
«Татары», «литва», «паны» характеризуются в общем одинаково; в разных местах о них часто рассказывают одно и то же
Историк Александр Чудинов обращал внимание, что в народном сознании иноземный враг почти всегда наделялся одними и теми же чертами:
- враждебностью к христианству;
- жестокостью по отношению к мирному населению.
Эта логика ясно прослеживается в памятниках древнерусской письменности. В «Сказании о Мамаевом побоище» — произведении XV века — показана горечь князя Дмитрия Донского, вызванная тем, что некоторые русские князья поддержали Орду.
Господи Боже мой (...) Если мне враг вред наносит, то следует мне терпеть, ибо искони он является ненавистником и врагом роду христианскому; но вот друзья мои близкие замыслили против меня
Понятие врага как иноземной угрозы закрепилось не только в культуре, но и в праве. В Судебниках 1497 и 1550 годов, а затем и в Соборном уложении 1649 года предусматривалась смертная казнь за помощь врагу в захвате города.
При этом опасность усматривали не только во внешнем противнике. Не меньшую угрозу представляли «свои», переходившие на сторону врага или оказывавшие ему помощь. Именно поэтому мотив измены постепенно стал неотъемлемой частью представлений о враге и вражде.
Мотив измены как высшей формы вражды стал устойчивым для русской политической культуры
В посланиях к князю Андрею Курбскому, бежавшему в Литву, царь Иван Грозный прямо называл его «врагом христианства», связывая политическую «собачью измену» с религиозным отступничеством.
В Петровскую эпоху слово «враг» стало чаще связываться не только с личной или религиозной враждой. В трактате Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей» 1722 год появились формулы о «врагах отечества и монархии».
Позднее, в Высочайшем манифесте Александра I от 25 декабря 1812 года Наполеон, покоривший к тому времени значительную часть Европы, был назван «врагом на лице земли Нашей». Это был призыв ко всему народу Российской империи сплотиться и дать отпор грозному неприятелю. Не случайно война 1812 года вошла в историю как Отечественная: в общественном сознании она воспринималась как борьба всего народа не только с армией противника, но и за спасение государства, православной веры и национального будущего. Впоследствии такое понимание стало важной частью русской исторической традиции.
Теперь он мощный враг Петра.
Теперь он, бодрый, пред полками
Сверкает гордыми очами
И саблей машет — и к Десне
Проворно мчится на коне
Александр Пушкин, поэт и драматург, «Полтава», 1828 год
При этом враг мыслился не как неизменная фигура: им мог стать и вчерашний союзник. Этот мотив получил отражение и в литературе. В поэме «Полтава» Александр Пушкин описал превращение гетмана Ивана Мазепы из союзника Петра I в его злейшего противника.
Несмотря на изменения политического контекста, на протяжении столетий врагом считали прежде всего того, кто угрожал православной вере и «Святой Руси». По словам Александра Чудинова, в Отечественную войну 1812 года «русские мужики подняли дубину народной войны» именно как форму религиозного противостояния, с присущим ему тотальным и истребительным характером.
Подобная риторика сохранялась и в начале XX века. В Высочайшем манифесте об объявлении войны Германии в 1914 году враг вновь описывался как сила, посягающая на Святую Русь и требующая всеобщего духовного и военного сопротивления.
Да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага (...) Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие Благословение
В конце XIX — начале XX века образ врага приобрел новое измерение. На фоне роста национализма, распада сословного общества и борьбы великих держав за влияние усилилось внимание к этническим и национальным различиям. В публицистике и массовом сознании потенциальная угроза все чаще связывалась не только с конкретными государствами, но и с целыми народами и диаспорами.
Историк Виктор Дятлов отмечал, что в Российской империи в этот период получил распространение так называемый синдром «желтой опасности». В общественном воображении сформировался образ «врага с Востока», который сосуществовал с традиционными антипольскими и антисемитскими представлениями, в которых реальные политические угрозы соединялись с этническими обобщениями и предрассудками. В первой половине XX века одним из реальных антироссийских проектов стал прометеизм. Его сторонники рассчитывали ослабить сначала Российскую империю, а затем СССР через поддержку национальных движений, добивавшихся независимости. В межвоенный период эту политику активно поддерживали польские власти.
Особенно остро проблема разграничения реальных и мнимых противников проявилась в годы Первой мировой войны. Шпиономания была характерна для многих воюющих государств: власти искали агентов противника, ограничивали права «вражеских подданных» и прибегали к их интернированию. В Российской империи, как писал историк Уильям Фуллер, подозрения нередко распространялись на людей лишь из-за их происхождения или связей. Поиск изменников позволял объяснять поражения деятельностью тайного врага, но не помогал решить реальные военные и управленческие проблемы. Напротив, атмосфера подозрительности ослабляла государство и подрывала доверие к власти.
Революционные события 1917 года радикально изменили само понимание врага. Если в дореволюционной традиции он прежде всего мыслился как внешний противник — иноверец, захватчик, изменник вере и государю, — то большевики перенесли центр тяжести внутрь общества.
Врагом стала не чужая держава, а отдельные социальные группы
Формула «враг народа» имеет долгую предысторию. В Древнем Риме существовала категория hostis publicus — «общественного врага», а во время Великой французской революции понятие вошло в революционное законодательство. Однако советская власть придала ему новое институциональное значение.
Идея «врага народа» была заимствована из практики Великой французской революции, но получила принципиально новое, массовое и институциональное оформление. Уже в 1917 году Владимир Ленин прямо писал о необходимости беспощадной борьбы с внутренними врагами революции.
Враги народа в XX веке — не монархи, а помещики и капиталисты, как класс
В этой логике врагом становился не тот, кто нападает, а тот, кто принадлежит к «неправильному» классу. Сам факт социального происхождения превращался в признак враждебности.
В большевистской оптике на первый план вышел внутренний классовый враг, однако внешний противник не исчез. Войны большевики понимали не как борьбу с теми или иными народами, а как противостояние с капиталистическими государствами, их правительствами и армиями, выражавшими интересы буржуазии.
Главным противником становились «классово чуждые элементы» — дворяне, помещики, капиталисты, духовенство, «буржуазные специалисты» и интеллигенция, «кулаки» и участники «зеленых» движений, монархисты, либералы, эсеры и меньшевики
Историк Борис Колоницкий отмечает, что именно эта риторика стала одним из факторов эскалации насилия и скатывания в полномасштабную Гражданскую войну. При этом противники большевиков — Белое движение — во многом проиграло борьбу за образ врага. Монархисты продолжали мыслить Гражданскую войну как обычный конфликт с внешним противником и не сумели предложить обществу убедительный образ большевиков как экзистенциальной угрозы.
Войну с большевиками вели как войну с внешним врагом, а не как гражданскую войну, опираясь на силу оружия, а не сочувствие народных масс
Со временем советская власть ввела еще одно понятие — «враг трудящихся». В Уголовном кодексе РСФСР 1926 года указывалось, что человек мог быть признан общественно опасным «по своей прошлой деятельности». В таком случае к нему могли применяться «особые меры социальной защиты», включая лишение гражданства СССР, изгнание за пределы страны и принудительные исправительные меры.
В 1930-е годы выражение «враг народа» перестало быть публицистическим приемом и превратилось в одну из ключевых категорий сталинской политической системы. Его использовали для обозначения не только внешних противников, но и лиц, объявленных внутренними врагами советского государства. При этом сам Иосиф Сталин описывал врагов как «волков в овечьей шкуре» — скрытых, замаскированных противников внутри СССР, которых надо обнаружить и уничтожить.
И когда мы разделаемся с этой идиотской болезнью, мы можем сказать с полной уверенностью, что нам не страшны никакие враги, ни внутренние, ни внешние
Категория «враг народа»получила отражение и в Конституции СССР 1936 года: статья 131 относила к «врагам народа» лиц, посягающих на социалистическую собственность. Однако на практике круг тех, кого могли отнести к «врагам народа», оказался значительно шире. Борьба с ними была тесно связана с применением статьи 58 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года о контрреволюционных преступлениях, предусматривавшей ответственность за широкий круг деяний, признанных угрозой советскому государству.
С нападением Германии на СССР 22 июня 1941 года советское представление о враге приобрело новое измерение. Нацистское руководство вело войну не только за военную победу, но и за реализацию идеи «жизненного пространства» (нем. Lebensraum), предполагавшей колонизацию Восточной Европы, массовое уничтожение, порабощение и вытеснение значительной части ее населения. Для СССР это была борьба за физическое выживание государства и народа.
Генеральный план «Ост» (нем. Generalplan Ost) — разработанный по поручению руководства СС проект переустройства Восточной Европы после предполагаемой победы нацистской Германии над СССР. План был основан на расовой идеологии и концепции Lebensraum («жизненного пространства») и предусматривал установление германского господства на захваченных территориях, а также массовое выселение, порабощение и уничтожение значительной части их населения.
Согласно различным версиям плана, десятки миллионов жителей СССР и других стран Восточной Европы предполагалось депортировать, поработить, подвергнуть насильственной германизации или уничтожить. Документы также предусматривали масштабную колонизацию этих территорий немецкими поселенцами.
Многие элементы плана «Ост» нашли отражение в оккупационной политике. На захваченных территориях проводились массовые казни мирного населения, действовали айнзацгруппы, миллионы людей были насильственно угнаны на работы в Германию. Нацистские власти проводили политику террора и голода, осуществляли уничтожение еврейского населения, цыган, советских военнопленных и других категорий людей, которых считали «расово» или политически нежелательными.
На оккупированной территории СССР погибли около 13,7 миллиона мирных советских граждан, из них более 7,4 миллиона были преднамеренно уничтожены, около 4,1 миллиона умерли от голода, болезней и последствий оккупационного режима, а свыше 2,16 миллиона человек не вернулись с принудительных работ в Германии.
Преступления нацистского режима получили международно-правовую оценку и были осуждены на Нюрнбергском процессе.
Риторика классовой борьбы отступила перед необходимостью тотальной мобилизации общества перед лицом внешнего врага
В этих условиях нацистская Германия воспринималась не просто как военный противник, а как экзистенциальный враг, угрожавший самому существованию страны, народа и культуры. Советская власть вновь обратилась к дореволюционным и даже допетровским образам общенародной защиты Отечеств. Борьба с захватчиком осмыслялся как священное дело всего народа.
Уже в первом обращении к гражданам СССР 3 июля 1941 года Сталин выстраивал историческую линию преемственности, сопоставляя нацистскую угрозу с прошлыми нашествиями.
Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита (...) Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения
Советская агитация и пропаганда подчеркивали варварство, жестокость и бесчеловечность нацистского врага, угрожавшего не только СССР, но и самой человеческой цивилизации.
Одновременно происходит символическое возвращение к историческим фигурам, которые ранее находились на периферии советского канона. Александр Невский, Дмитрий Донской, Кузьма Минин, Александр Суворов и Михаил Кутузов становятся центральными героями военной мифологии.
Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!
В военные годы понятие внутреннего врага временно отступает. Массовые репрессии были резко сокращены, а бывшие «классово чуждые элементы» — священнослужители, инженеры, офицеры старой школы — оказались востребованы государством.
Однако после Победы эта логика не исчезла полностью. В конце 1940-х годов начался новый виток поиска внутренних врагов — «космополитов», «вредителей», «шпионов», — но теперь он существовал параллельно с устойчивым образом внешнего противника — прежде всего в лице Запада и «империалистического лагеря».
Однако после смерти Сталина слово «враг» начинает вытесняться из официального языка. Переломным моментом стал XX съезд КПСС 1956 года, на котором Никита Хрущев публично осудил сталинские репрессии и саму логику поиска «врагов народа».
Сталин ввел понятие «враг народа» (...) Это привело к тому, что пострадали многие совершенно ни в чем не виновные люди
После этого термин «враг народа» постепенно начал исчезать из законодательства и официальных документов. В 1958 году он был исключен из Уголовного кодекса РСФСР и не использовался в Конституции СССР 1977 года.
В условиях холодной войны образ противника сохранялся, но оформлялся уже иначе. Вместо понятия «враг» в СССР использовали более обтекаемую и идеологизированную лексику: «империализм», «агрессивные круги Запада» и «вероятный противник». Враг существовал как нечто постоянное и предсказуемое, встроенное в глобальный баланс сил.
После распада СССР слово «враг» практически исчезло из официального политического языка. Новая элита стремилась встроить страну в западный мир и сознательно избегала жесткой дихотомии «свой — чужой».
Даже в конфликтных ситуациях — от расширения НАТО до войны в Югославии — использовалась максимально нейтральная лексика. Речь шла о «разногласиях», «ошибках» и «различии интересов», но не о вражде.
С начала 2000-х годов в российской политической риторике заметнее стала тема внешних угроз. Это было связано с переосмыслением места России в мире, спорами о расширении НАТО, конфликтами на постсоветском пространстве и ухудшением отношений с Западом. Характерно, что слово «враг» использовалось избирательно. Чаще говорили о «недружественных государствах», «внешнем давлении» и «деструктивном влиянии».
Однако противопоставление союзников и противников вновь стало заметной частью политической риторики после событий 2014 года — государственного переворота на Украине, вхождения Крыма в состав России и начала войны в Донбассе. Одновременно западные страны все чаще начали определять Россию как угрозу. В Стратегии национальной безопасности США 2022 года она была названа непосредственной и сохраняющейся угрозой порядку безопасности в Европе, а в Стратегической концепции НАТО — наиболее значительной и прямой угрозой безопасности стран альянса. Российское руководство связывало обострение отношений с расширением НАТО на восток, вмешательством Запада во внутренние и давлением на Россию на мировой арене. В результате образ внешнего противника вновь занял центральное место в политической риторике. При этом власти неоднократно подчеркивали, что Россия не стремится к конфронтации и исходит из необходимости защиты национальных интересов.
Мы не ищем и никогда не искали врагов, нам нужны друзья. Но мы не допустим ущемления своих интересов, пренебрежения ими
В современной России слово «враг» используется осторожно, однако представления о враждебных силах фиксируются социологией. По данным Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), в тройку стран, которые респонденты чаще всего называют враждебными России, входят:
- Франция — 48 процентов опрошенных;
- Великобритания — 42 процента;
- Германия — 41 процент.
При этом Украина, несмотря на вооруженное противостояние, оказалась лишь на четвертом месте: врагом ее назвали 38 процентов респондентов. За три года наблюдений она «спустилась» со второго места, что социологи объясняют устойчивым восприятием украинцев как «братского народа».
Наряду с внешними угрозами в общественном сознании сохраняется и образ внутреннего врага. Статус «иностранного агента» воспринимается, россиянами не только как правовой, но и как символический маркер: 41 процент опрошенных заявили, что считают иноагентов «врагами» и предателями. Еще 30 процентов признались, что испытывают к людям с этим статусом выраженные негативные эмоции.
Образ «врага» как предельной угрозы укоренился в русской культуре не только на уровне политической практики, но и в философской традиции. Здесь он осмыслялся прежде всего в религиозном измерении — как противостояние злу, подрывающему целостность мира.
Как отметил в беседе с «Лентой.ру» младший научный сотрудник Социологического института ФНИСЦ РАН Сергей Ребров, одним из первых русских мыслителей, системно осмысливших понятие врага, был Владимир Соловьев.
В русской религиозной философии борьба с врагом была равна противостоянию с Антихристом. Уже Владимир Соловьев называл врагом того, кто мешает установлению царства Божьего
Владимир Соловьев (1853 — 1900 годы) — один из самых влиятельных русских философов, вокруг идей которого сформировалось несколько направлений отечественной интеллектуальной мысли.
Центральным понятием его философии было «всеединство» — представление о мире как органическом целом, где Бог, человек и природа связаны между собой. Благо, по Соловьеву, заключается в целостности и согласии, тогда как зло возникает из распада и разъединения. В этом смысле крайний индивидуализм он рассматривал как первую ступень разрушения мира.
Соловьев стремился преодолеть разрывы между различными сферами человеческого опыта. Он настаивал на необходимости синтеза религии, философии, науки, искусства, этики и политики, полагая, что только их единство способно дать целостное понимание человека и истории.
Важное место в его учении занимала идея «Богочеловечества» — общей цели исторического развития человечества. Соловьев считал, что мир пребывает в состоянии падения и раздробленности, преодоление которых возможно лишь через совместное духовное усилие людей.
Из этих представлений вытекали и его политические идеи. Соловьев полагал, что историческая миссия России заключается в содействии объединению Востока и Запада, прежде всего христианских конфессий, под духовным началом Вселенской церкви. Этот проект он обозначал как «Русскую идею».
Идеи Владимира Соловьева нередко носили пророческий характер. В статье «Враг с Востока» 1891 года он рассуждал о возможном будущем столкновении Запада с Китаем, полагая, что разрозненные христианские страны проиграют эту схватку, если не смогут преодолеть внутренние противоречия: «Азия собирается одолеть нас своими культурными и духовными силами, сосредоточенными в китайском государстве и буддийской религии»
Параллельно понятие врага развивалось и в иной — цивилизационной — логике. У Константина Леонтьева и Николая Данилевского оно было связано с представлением о столкновении культурно-исторических типов.
Данилевский утверждал, что Россия и Западная Европа принадлежат к разным цивилизациям и потому неизбежно вступают в конфликт. Соловьев критиковал эту позицию, полагая, что Данилевский неверно определяет врага, подменяя нравственное и духовное измерение цивилизационным соперничеством. Тем не менее именно у Данилевского враг впервые оказывается не конкретным государством или армией, а целостной исторической общностью.
Николай Данилевский (1822 — 1885 годы) — русский ботаник и естествоиспытатель, социолог и культуролог, публицист и геополитик, философ и один из идеологов панславизма — движения за объединение славянских народов.
Ключевым вкладом Николая Данилевского стало введение понятия культурно-исторического типа. Под ним он понимал самобытную цивилизацию, основанную на собственных религиозных, культурных, политических и хозяйственных началах. Эти основания, по его мнению, не могут быть заимствованы или переданы другим цивилизациям.
Каждый культурно-исторический тип проходит собственный жизненный цикл — от зарождения и расцвета до упадка и исчезновения. Данилевский считал, что развитие цивилизаций подчиняется не универсальному прогрессу, а внутренней логике каждого отдельного исторического организма.
Всего он выделял десять «полноценных» культурно-исторических типов: египетский, китайский, ассирийско-вавилоно-финикийско-хаддейский, индийский, иранский, еврейский, греческий, римский, аравийский, германо-романский (европейский) — и два американских типа (мексиканский и перуанский), погибшие «насильственной смертью» до завершения цикла развития.
При этом в своей книге «Россия и Европа» он анализировал только два культурно-исторических типа — германо-романский (европейский) и формирующийся славянский.
Важно, что понятие врага закреплялось не только в религиозной и культурной, но и в правовой мысли. По словам Сергея Реброва, у таких авторов, как Лев Тихомиров, Николай Захаров и Петр Казанский, враг напрямую связывался с идеей суверенитета.
Суверен — это тот, кто использует свои неограниченные полномочия для поддержания и сохранения нормативного порядка. И тот, кто угрожает этому порядку, рассматривался в качестве врага
Эта линия размышлений во многом предвосхитила идеи Карла Шмитта — одного из самых влиятельных политических мыслителей XX века.
Карл Шмитт (1888-1985 годы) — немецкий юрист и политический философ, оказавший значительное влияние на теорию государства и права, политическую философию и международные отношения.
Центральное место в его работах занимает понятие политического. Карл Шмитт объяснял его через различие «друг — враг». По его мнению, именно это различие отличает политику от других сфер жизни. В морали существует противопоставление добра и зла, в эстетике — прекрасного и безобразного, в экономике — выгодного и невыгодного. Политика же определяется различием «друг — враг».
При этом «враг» у него — не личный противник и не объект ненависти. Речь идет о коллективном противнике — государстве, народе или иной политической общности, чье существование воспринимается как экзистенциальная угроза собственному образу жизни. Сам факт его существования и борьба с ним и приводят к появлению политики. Если врага нет, то наступает государственный порядок.
Такое противостояние может в крайнем случае привести к войне. Поэтому различие «друг — враг» мылстиель считал предельным выражением политического конфликта.
С этим пониманием врага связана и другая важная идея Карла Шмитта — децизионизм. Согласно этой концепции, источник права и политического порядка лежит не в абстрактных нормах, а в решении суверена, принимаемом в ситуации чрезвычайного положения.
Фигура Карла Шмитта остается крайне противоречивой. Его репутация была серьезно подорвана сотрудничеством с нацистским режимом: он поддержал приход Адольфа Гитлера к власти и использовал свои теоретические построения для оправдания политики Третьего рейха.
Политолог Алексей Чеснаков рекомендует:
- Панайотис Кондилис. Власть и решение. Власть и решение. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025;
- Дэвид Ливингстон Смит. О бесчеловечности. Дегуманизация и как ей противостоять. Е.: Fortis Press, 2025;
- Скотт Атран. Разговаривая с врагом. Религиозный экстремизм, священные ценности и что значит быть человеком. М.: Карьера Пресс, 2016;
- Наталья Балаклеец. Война и ее трансформации в современном обществе. Опыт политико-философского анализа. М.: АСТ, 2024.