«Я жила как запуганный зверек» Девочку в 9 лет выдали замуж. Как ее жизнь превратилась в ад, а история побега поразила мир?

История меленькой девочки из Йемена прогремела на весь мир. Нуджуд Али было всего 10 лет, когда она ушла от мужа и стала самой молодой разведенной девушкой в мире. Годом раньше ее насильно выдали замуж за человека в три раза старше. Ее жизнь вмиг превратилась в круговорот насилия и побоев. И вот однажды утром девочка решила, что больше не может терпеть, и отправилась в суд. Ее дело не только стало одним из самых громких в истории страны, но и привлекло внимание всего мира. Вместе с французской журналисткой и специалисткой по Среднему Востоку Дельфин Минуи она написала автобиографию, в которой рассказала о своем сложном опыте. «Лента.ру» с разрешения издательства «Бомбора» публикует отрывок.

Разговор с судьей

По лицу судьи скользнула тень недоверия.

— Так ты хочешь развестись?

— Да!

— Постой... Я правильно понимаю, что ты замужем?

— Да!

У судьи Абдо тонкие черты лица, а белая рубашка как будто осветляет смуглое лицо. Он явно не верит мне: с каждым моим «да» его лицо становится все темнее и мрачнее.

— Но как же ты можешь быть замужем! Сколько тебе лет, ты слишком мала…

— Я. Хочу. Развестись. — Я говорю медленно, но уверенно.

— Но ты же такая маленькая… И такая хрупкая.

Я утвердительно киваю головой, не отводя взгляда от судьи. Он задумчиво теребит усы. О, пожалуйста, пусть он согласится мне помочь!

— Скажи, а почему ты хочешь развестись? — В его голосе звучит спокойствие, за которым Абдо пытается скрыть смятение.

Все еще не отрывая взгляда, я говорю:

— Мой муж меня избивает.

Мои слова звучат для него как пощечина: судья дергается и его лицо застывает. Он, наконец, мне верит: со мной произошло что-то ужасное, и у меня нет ни одной причины врать.

Немного подумав, он решается задатьмне самый главный вопрос:

— Ты еще девственница?

В горле застревает удушающий комок. У нас в стране не принято о таком говорить, это стыдно, неприлично. Тем более этот судья — абсолютно чужой для меня человек. Разве может быть в моей жизни еще больше стыда?

— Нет, у меня была кровь…

Мои слова явно шокировали его, хоть он и попытался это скрыть. Глубоко дыша, Абдо взволнованно произносит:

— Я тебе помогу.

<...>

Побег

Моя жизнь в деревне была невыносима. То, через что мне приходилось проходить каждую ночь, — мне даже не с кем было этим поделиться. Да и вообще, разве о таком рассказывают?

— Mabrouk! Mabrouk! («Поздравляем» по-арабски)

Это свекровь склонилась надо мной и хлопала меня по лицу, пытаясь разбудить. Я до сих пор ярко помню события того утра, как будто это было вчера. Уже начало светать, слабые лучи солнца пронизывают комнату, а вдалеке кукарекает петух. За свекровью стоит сестра мужа — та, что ехала со мной в машине из Саны. Меня трясет, я насквозь мокрая от пота. На секунду я забыла, что случилось прошлой ночью, и в удивлении уставилась на беспорядок: платье валяется в углу как старая тряпка, лампа опрокинута.

Затем я услышала звериный храп своего мужа и все вспомнила — это чудовище спит как ни в чем не бывало рядом. На скомканной простыне пятнышко крови…

Свекрови вторит невестка: «Mabrouk!»

Она улыбается и внимательно разглядывает пятно. Свекровь хватает меня, словно мешок, берет на руки и несет в ванную. Что это, помощь? Но почему она не пришла, когда я кричала? Или как-то связана с тем, что случилось со мной прошлой ночью? В ванной она поливает меня почти ледяной водой, а вместе с дочерью они, не останавливаясь, повторяют: «Mabrouk!»

Под потоками ледяной воды, оголенная перед двумя совершенно чужими женщинами, я чувствую себя абсолютно беспомощно.

Вода не отмоет грязь внутри меня. Зачем это со мной произошло? Почему меня не предупредили? Почему мама сейчас так далеко?

Он проснулся только через несколько часов после меня. За завтраком я отвернулась, чтобы не пересекаться взглядами. Он тяжело вздохнул, а после ушел на весь день работать.

Я же забилась в угол, моля Аллаха о помощи. Тело страшно ломило. Похоже, моя жизнь навсегда связана с этим чудовищем. Я попала в мышеловку, и она захлопнулась.

* * *

Моя новая жизнь очень отличалась от того, к чему я привыкла в Сане. Я не могла одна выходить из дома, ходить за водой, возражать, жаловаться. О школе даже и речи не шло.

Весь мой день проходил дома под строгим надзором свекрови — я резала овощи, носила курам корм, убиралась, мыла посуду, прислуживала гостям, драила отвратительные кастрюли с запекшимся жиром, мыла полы серыми вонючими тряпками.

Я не могла отвлечься ни на секундочку: свекровь сразу хватала меня за волосы своими сальными пальцами и объясняла, чем должна заниматься настоящая порядочная жена.

Как-то я попросила поиграть с другими детьми на улице.

— Ты что думаешь, у тебя здесь каникулы?!

— Я прошу вас, хотя бы пару минут…

— Даже не смей думать о таком! Ты хочешь опозорить нашу семью? Ты замужняя женщина, ты не можешь шататься по улице и общаться с кем захочется. Это тебе не столица, у нас здесь другие порядки. А не поймешь с первого раза — так я скажу твоему мужу, чтобы он объяснил тебе.

* * *

Он — мне противно называть его мужем — уходил из дома рано утром, а возвращался перед закатом. Едва явившись, он усаживался у sofrah (1 У мусульман он чаще всего заменяет обеденный стол) и требовал ужин. Я почти не видела его, но самое страшное, что ночью он всегда был дома, в комнате. Я знала, что раз за разом все будет повторяться — ночь, боль, стыд, жестокость. Он никогда не называл меня по имени — только девочка.

* * *

Как-то я попыталась не дать ему потушить лампу и лечь рядом со мной, и он ударил меня. Сначала бил руками. Потом швырял по комнате. Затем появилась палка. С особенным удовольствием Фаез унижал меня перед посторонними. Защитников у меня не было — его старуха-мать во всем поддерживала его.

— Я устал от твоего нытья! Я не затем женился, чтобы слушать это день и ночь!

Я жила как запуганный зверек и постоянно ждала новых ударов, пощечин и оскорблений. Боль внизу не давала мне покоя, а к ней каждый день добавлялся новый синяк или ссадина. К свекрови часто забегали поболтать соседки — они постоянно на меня глазели и о чем-то шушукались, показывая пальцем. Что они обсуждали?

* * *

Как только выдавался случай, я забивалась в укромный уголок, как бы отстраняясь от того, чем являлась моя жизнь. Как же я ненавидела их всех! Неужели брак бывает только таким? И все женщины проходят через это? Говорят, что существует любовь между мужчиной и женщиной, — мне в это сложно поверить.

* * *

Дни сменяли друг друга, и все шло попрежнему. Не знаю точно, сколько прошло времени. Я не спала, потому что не могла успокоиться после того, как он делал все, что хотел с моим телом. Днем я клевала носом, с трудом понимая, что происходит вокруг.

Страшно скучала по Сане, по школе, по всем братьям и сестрам. Как мне не хватало бесконечных выходок Абдо и Морада, шуток Моны и считалочек малышки Раудхи. Я часто думала о Хайфе и молилась, чтобы отец не выдал ее за кого-то вроде Фаеза. И хотя я вспоминала семью каждый день, со временем из памяти начали стираться их черты лица: форма носа, ямочки на щеках и звук голоса. И тогда я твердо решила, что хочу вновь увидеть семью.

* * *

Каждое мое утро начиналось с мольбы о поездке в Сану. Я мечтала пообщаться с ними, и по-другому это сделать было невозможно: в Кхарджи нет электричества и телефона, уехать самостоятельно оттуда никак нельзя. Если бы я умела писать, то бы написала письмо семье, но в школе пока нас научили только своему имени и паре других простых слов. А еще никто, кроме дяди, не умел читать.

Я свято верила, что, если родители узнают, в какой беде я нахожусь, они смогут все исправить. Мне нужно вернуться в Сану любой ценой. Как же поступить? Сбежать? Я прокручивала план в своей голове множество раз, но у меня не было ни единой зацепки — мне не у кого спрятаться и некого просить помочь добраться до города. Ни одна самая охраняемая тюрьма в мире не сравнится с Кхарджи.

Мне повезло — я настолько утомила Фаеза своими рыданиями, что он сдался и разрешил мне повидаться с родителями. Он сказал, что мы поедем вместе, а потом — и он особенно подчеркнул это — обязательно вернемся обратно. Мне было все равно — пока он не передумал, я бросилась собирать вещи.

Путь в Сану показался мне во сто крат короче — я очень радовалась, что наконец еду прочь от ужасов Кхарджи. Но они не хотели просто так отступать. Стоило мне задремать, как воображение тут же подсовывало мне ужасную сцену того самого первого утра: кровь, свекровь, поливающая меня водой, мое худое скрюченное тело на полу.