«Падения в "Яму" избежать было нельзя» Жизнь самого известной пивной Советского союза: здесь пили все
Кадр: фильм «Вокзал для двоих»
Журналист Владимир Казаков долгие годы был обозревателем легендарного журнала «Столица», где регулярно писал о барах Москвы и не только. Теперь же автор романа «Воскрешение на Патриарших» и ироничных «Алкогольных хроник» написал книгу «После отстоя пены: история московских пивных». Его работа — хроника исчезнувшей Москвы, рассказанная через пивные залы позднего СССР. Не просто места, где наливали пиво, а городские клубы по интересам, где встречались журналисты и рабочие, студенты и артисты, дипломаты, болельщики и будущие классики литературы. «Лента.ру» с разрешения издательства «Бомбора» публикует отрывок о жизни легендарного бара «Ладья» (он же «Яма»), в котором регулярно выпивали лучшие журналисты страны и культовые артисты. В «Яме» можно было встретить молодых Михаила Ефремова, Гарика Сукачева, Ивана Охлобыстина.
Пошли в в «Яму»!
Пивной бар «ЛАДЬЯ». Пушкинская, 13/8, тел.: 229–70–23
Пивная «Ладья», или «Яма», как ее все называли, была, без преувеличения, самым популярным пивным заведением Москвы. Да и, пожалуй, СССР. Пушкинская улица, 13/8. Ныне это Большая Дмитровка. Почему так произошло, что в целом рядовой пивной бар стал центром притяжения всего взрослого населения Москвы? Да и страны, как я уже написал. Ведь не было в столице практически ни одного мужчины старше 18 лет, кто хотя бы однажды не пришел в «Ладью». Ну или хотел, но не дошел.
В чем причина? Думаю, тут будет множество ответов. Во-первых, это самый что ни на есть исторический центр Москвы. Большая Дмитровка. В советское время — улица Эжена Потье (автора «Интернационала»), а после масштабного отмечания в 1937 году столетия трагической смерти Пушкина — Пушкинская улица. Вся московская жизнь в те годы так или иначе вертелась вокруг центра. В пределах Садового кольца.
Для любого приезжего в столицу волшебной музыкой звучали слова «ГУМ, ЦУМ, Детский мир»! То есть вперед по магазинам! Тогда, в советское время, ГУМ и ЦУМ были вполне человеческими магазинами. Где цены были обычными, доступными, но товаров было гораздо больше, чем в любом другом магазине Советского Союза.
Продолжением этого магического списка точек столицы, обязательных для посещения, были Красная площадь, Третьяковская галерея и… пивной бар «Ладья» для мужской части гостей столицы. Короче говоря, не был в «Яме» — Москвы не видел. И главное, все это рядом. В пешей доступности от других столичных достопримечательностей.
Опять вопрос: почему именно «Ладья»?!
Повторю, исторический центр, все под боком. И нет пафоса, как в именитых столичных ресторанах типа «Националя» или близлежащего «Арагви».
Сюда можно зайти и в скромной одежде, и цены не космические, а приобщение к столичности присутствует. Опять же, всегда есть в продаже креветки, которые на просторах Среднерусской возвышенности были зверем редким. Именно приезжие и составляли большую часть всегдашней очереди в этот пивной бар.
А москвичи?! Были ли там? Конечно и безусловно! Это была любимая пивная многих поколений столичных жителей. Район пересечения Столешникова переулка с Большой Дмитровкой — древний. Идущая почти параллельно главной московской улице — Тверской — улица Большая Дмитровка связывала Москву с городом Дмитровом. Древнейшим поселением этой местности также было село Шубино. Название этого села восходит к жившему в середине XIV в. воеводе князя Владимира Андреевича Серпуховского Акинфу Федоровичу Шубе. В 1368 году он был послан со сторожевым полком против литовского князя Ольгерда, где и погиб. То есть самая-самая корневая московская древность вокруг.
Фото: Сергей Калинин / ТАСС
Это окрестности «Ладьи». А непосредственно сама пивная находится на исторической слободе Скоморошки. Которую населяли кто? Правильно. Скоморохи. Слободской Храм Воскресения Христова в Скоморошках был как раз на месте нашего подвала. Древняя церковь сгорела в знаменитом пожаре Москвы в 1812 году. При нашествии Наполеона. Восстанавливать ее не стали. Поставили на этом месте доходный дом. Сначала двухэтажный, потом этаж надстроили.
И балкон здания нависал над страждущей очередью в «Яму» много-много лет. Я раньше как-то писал, что в Москве, единожды возникнув, не исчезает суть места.
Скоморохи — это же шуты. Иногда безумные, иногда мудрые. Это и артисты, и циркачи, и спортсмены. Это и самые приближенные к власти, и живущие в нищете. Это и бродячие философы, и хулиганы. По сути, я сейчас перечислил не население Скоморшьей слободы XVI века, а посетителей московского пивного бара «Ладья» в 1960–70–80-е годы.
Когда я сам, где-то после школы, году в 1979–1980-м, стал туда захаживать (хотя жил с детства в 50 метрах от нее), там одновременно в обед пили пиво «прокурорские» (Прокуратура РСФСР — пятьдесят метров) и тихие валютчики, продававшие доллары в туалете «Ямы».
Иногда врывались отчаянные металлисты в цепях и коже во главе с безумным Сергеем Троицким (Пауком), и тогда на всю «Ладью» гремел тяжелый металл. Вот что говорил об этом сам Паук:
«Зимой-весной 1985 года по субботам вся металлическая тусовка собиралась в пивном ресторане "Ладья", что напротив памятника Юрию Долгорукому, в Столешниковом переулке. Обычно к шести часам все дико нажирались и, размахивая пивными кружками, начинали орать припевы групп AC/DC и Accept. "Урела", праздные люди и алкаши старались не посещать пивняк в "эти дни", поэтому "своих" собиралось по 100–200 человек, дико проклепанных, бритых или волосатых. Было много фанатов по типу "Дистракшн", они приходили в куртках, заклепанных гвоздями и пулеметными лентами. В 22.00 вся орава вываливала из "Ладьи" и с музыкой и речевками шла "по центрам".
Поясню одно слово из цитаты. «Урела», или «урла», — распространенное выражение в семидесятых — начале восьмидесятых. Означает что-то вроде «хулиганы», «недобрые люди с окраины», «не свои».
Смотря по контексту, была широкая трактовка слова. Но и сами металлисты были по большей части с окраин столицы, и сами были хулиганами. Так что тут оно означает «не наши», не признающие рок и металл как стиль жизни.
Или гурьбой залетали болельщики ЦСКА. В шарфах, шапках, орущие кричалки и скандирующие что-то про свой клуб.
Часто там можно было увидеть молодых Михаила Ефремова, Гарика Сукачева, Ивана Охлобыстина. Актеров, спортсменов, журналистов
О «Яме» в журнале «Столица» писал известный московский журналист старшего поколения Александр Михайлович Мостовщиков. Он был таким журналистским зубром по тем временам. Работал в газете «Труд» (50 метров от «Ямы»), в «Московских новостях» (150 метров от «Ямы», если дворами). В журнале «Столица» он был контент-директором, а его сын Сергей Мостовщиков — главным редактором.
Вот статья Мостовщикова-отца 1997 года:
«Плотник дядя Вася меж берез и сосен,
Как жену чужую, засосал ноль-восемь…
Эти полные любви к родной природе строфы я впервые услышал в "Яме" от корреспондента газеты "Лесная промышленность", в которой употребление алкоголя было поставлено на научную основу.
Вообще, пивная на углу Столешникова и Пушкинской улицы (ныне Б. Дмитровка) для многих стала местом встречи с прекрасным. Партия и правительство решили на исходе семидесятых, что спаивать народ можно и нужно, и проблема опохмела встала с неотвратимой остротой. Падения в “Яму” избежать было нельзя.
В эти тягостные часы, когда в редакциях начинались секретариатские планерки, в "Яму" опускался "Труд", вплывал "Водный транспорт", доставлялись "Известия", слышались децибелы "Гудка".
Сюда же стекалось местное народонаселение с признаками тяжелого алкогольного отравления, командированные и любители утреннего пивного старта.
Чтобы попасть в длинный, разделенный на две половины зал, надо было проделать ряд манипуляций: отстоять небольшую в ту пору очередь, сдать верхнюю одежду в гардероб, попасть в заветное ограждение, ведущее к кассе, заплатить за выбранную закуску и разменять на двугривенные энное количество рублей.
Гарнир к пиву, скажу я вам, поначалу был хилый. О вобле, раках, соленых сухарях и речи быть не могло. Поэтому, получая тарелку с пахнущей рыбьим жиром ставридой, надо было краем одного заплывшего глаза искать свободное место, а краем другого — шарить по столам на предмет обнаружения пустых емкостей.
С одной кружкой вставать в хвост к автопоилке не имело смысла, ибо в этом случае плавный процесс поглощения напитка превращался в бег на короткие дистанции.
Прижав к груди порожние чаши, клиенты Ямы начинали с демонстрации гигиенических навыков. Некультурные мыли емкости в автомате, белая же кость устремлялась в уборную, находя ее по запаху.
Там и происходило отмывание стекла от слюны предшественника, передавшего эстафету. И — вот он, заветный сосок,пара двугривенных, светло-желтая струя и скользкий стол с тарелкой. Первая — залпом, вторая — быстро-быстро, третья — крупными глотками.
Личность того, кто первым произнес слово "Яма", не установлена. Но пьяницы шестидесятых-семидесятых были склонны к образному мышлению. Большинство алкогольных заведений размещались тогда ниже уровня мостовой, и их называли то "Дети подземелья", то "Три ступеньки вниз".
"Яма" же была самой удачной находкой, поскольку в своем названии отражала не столько географию, сколько внутренний мир посетителей и персонала.
В "Яме" все знали, что по другую сторону стены с вожделенными сосками стоят дозирующие аппараты, которые настраивают в пользу заведения работники пивной, одетые в синие халаты. Жидкое подвальное пиво обильно содержало в себе воду из-под крана и соду для имитации пенности напитка.
Но никому и в голову не приходило, что хозяин заведения, милейший Толя Крапивский, любит некоторых журналистов и поэтому иногда пускает их в небольшую комнату, куда приносят хорошее пиво и отборные креветки. Там неоднократно сиживал и я. И, замечу, это было не самое плохое время».
Кадр: фильм «Берегись автомобиля»
Я очень уважал Александра. Тоже работал в журнале «Столица» в 1987 году. Вел там колонку про пьянку. Удивительное время. Я приходил в бухгалтерию, писал заявление: мол, прошу выдать мне столько-то рублей на пьянку. Намереваюсь выпить то-то и то-то. Могу загулять и продолжить на утро пивом, прошу учесть и это. Плюс такси туда-сюда.
Подписывали у главного редактора Сергея Мостовщикова.
И ведь выдавали! Потом я должен был описать свои ощущения от выпитого, про приключения во время пьянки, куда меня занесло, с кем шлялся, об ощущениях от пьянки в родном городе и т. п. Адская работа. Весьма вредная даже для молодого раздолбая.
Фото: Рудольф Кучеров / РИА Новости
Так вот с Мостовщиковым-папой и прекрасным писателем Александром Кабаковым я тогда в редакции «Столицы» выпил тонну всего. Включая пиво, конечно. Повторюсь, очень уважаю Мостовщикова и как профессионала, и как человека.
Одного не могу понять — где он в «Яме» нашел гардероб?! В жизни там никто не раздевался. Там просто места для гардероба не было!! Но, может, Мост-папа вспоминал легендарные времена, когда «Ладья» была сидячей?! А потом в голове все это совместилось?! При моем бытии пивная всегда была стояком. И без всякого намека на гардероб.
Как там было все при мне? А вот так. Угол Столешникова и Пушкинской улицы. Очередь всегда, иногда небольшая, иногда приличная. Как писал Иосиф Бродский, не об этом заведении, хотя кто его знает:
«Пивная цельный день лежит в глухой осаде.
Там тот, кто впереди, похож на тех, кто сзади».
Изображение: Public Domain
Про эту ли пивную, про другую — сие мне неведомо. Но на моем веку очередь была всегда. Хотя вру. Один раз был случай, когда поутру, часов в девять, мы с моим другом Игорем Оранским, ближайшим соратником по московскому раздолбайству (и, кстати, прекрасным спортивным журналистом «МК» и автором лучшего, как считают фанаты, первого перевода «Гарри Поттера»), доползли до «Ямы».
Предыдущим вечером мы зависли у нашего приятеля Ярослава на Петровке, сильно ослабли и утром поползли в «Яму»…
А там, о чудо, не было ни одного человека! И мы, как в сказке, вошли первыми. Мало того, местные работники вынесли и поставили на прилавок новые кружки. В фабричной упаковке. Такие кружечные блоки в желтой бумаге, перевязанные бечевкой. И мы разрывали хрустящую бумагу и извлекали оттуда сверкающие девственные кружки. Они прямо светились и жаждали, даже требовали, чтобы их нутро заполнили развратным пенным пивом!
А пиво там было дорогое. Так считалось. 40 копеек полная кружка. Бросать две двадцатки в автоматы с сакральными надписями типа:
«Монеты с дефектом/гнутые, мокрые и т. д. в автоматы НЕ ОПУСКАТЬ!» Или
«Приносить и распивать спиртные напитки КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ».
Насчет последнего дацзыбао. Как писал великий Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения».
В шаговой доступности, ну метрах в 50–60, находился знаменитый винный магазин в Столешниковом переулке — «Вино-Фрукты». Он работал еще с дореволюционного времени. «Винная торговля Леве». И ассортимент был превосходный, гораздо шире любого винного магазина в окрестностях, даже лучше, чем в «Елисеевском». Соответственно, многие там закупались перед походом в «Яму» и вкушали вино и водочку под котлеты и пиво.
Фото: Николай Адамович / Иван Куртов / ТАСС
Администрация иногда пыталась пресекать, конечно, но это было бессмысленно. Все понимали, что все равно все будет по-прежнему.
Справа от входа стояла касса. Где ты меняешь деньги на двадцатикопеечные монеты и пробиваешь обязательный чек на закуску. 50 копеек. Там же висело меню. Чем сегодня кормят. Чисто условная информация, там особо ничего не менялось годами, но по закону положенная. Народ часто ворчал от этой обязаловки. Многие считали безнравственным тратить деньги на какой-то закусон. Почти кружка пива пролетает. Но креветки там были вполне приличные. После кассы — огороженное пространство, где ты можешь поставить тарелку с креветками на поднос. По ту сторону стойки стояла тетка и из огромного кипящего чана набирала порцию и ставила на прилавок. Или котлеты с гарниром. Обычно с зеленым горошком, или рисом, или с пюре. Котлеты, кстати, здоровенные. На полтарелки. И вполне съедобные, иногда брал. Вездесущая ставрида или скумбрия. Сушки с солью, по-моему. Но не уверен. Вот, пожалуй, и все, что осталось в памяти. Может, и еще что-то было…