«Русские в некотором смысле и не белые вовсе» Пара из Сибири переехала в Африку помогать детям. Их встретили колдуны и дикие звери
Фото: Anadolu / Getty Images
Юлия и Дмитрий Рыбаковы родом из Сибири. В 2018 году они вместе с двумя детьми переехали в Уганду, а через три года открыли собственную миссию недалеко от города Гулу. Они построили церковь, организовали школу и теперь помогают местным детям и подросткам получать базовое образование. В рамках цикла материалов «Ленты.ру» о жизни россиян за границей они рассказали, как Африка стала для них домом и с какими сложностями сталкиваются миссионеры в повседневной жизни.
«Я ревела всю поездку»
Юлия Рыбакова: Все началось в начале 2000-х в Кемерово, где я жила. Мы с Димой, тогда еще моим будущим мужем, пришли в протестантскую церковь, стали очень активными прихожанами, много участвовали в делах церкви. В 2009 году к нам приехал миссионер, кореец, который к тому моменту прожил больше 15 лет в Кении. Он рассказывал какие-то невероятные вещи, буквально чудеса. Нас все это очень впечатлило. А меня — особенно, потому что с самого детства я ощущала тягу к Африке.
Бабушка мне рассказывала, что в детстве я заставляла всех молчать и не двигаться, если вдруг по телевизору показывали темнокожих людей. Поэтому когда в 2010 году появился шанс поехать в Кению с командой из нашей церкви, я не раздумывала
Мы три недели провели в племени масаев. Они покорили мое сердце, я ревела всю поездку. В 2011-м я поехала снова — теперь уже вместе с мужем. В тот раз мы познакомились с миссионерами, которые живут в Кении на постоянной основе. Мы наладили связи и стали ездить почти каждый год, остаться надолго мы не могли, потому что у нас был маленький сын, а я заканчивала учебу. И уже в 2016 году мы приехали в Кению на полгода вместе с сыном и дочерью. Мы влюбились в Африку всей семьей.
Дочь Юли и Димы Эмилия в компании друзей
И все это было нам так по сердцу… Знаете, такое ощущение, что ты родился в России, но твое предназначение в другом месте. Пока мы жили в России, мы этого не знали. Но когда мы приехали в Африку, то поняли, что наше место здесь, причем и мужа, и мое. Мы понимали, что придет время переезжать.
«Это желание Бога — мы должны были попасть именно в Уганду»
Вернувшись в Кемерово после поездки, все крупное мы продали — вещи, машину. У нас не осталось ровным счетом ничего — только бас-гитара и две поношенные зимние куртки, на случай если вдруг приедем в гости зимой. А когда пришло время планировать отъезд, мы оба вдруг поняли, что должны ехать не в Кению, куда первоначально собирались, и где нас ждали, а в Уганду, где мы до этого провели всего три дня. Кения более туристическая — и более белая. Там океан. Но мы поняли, что это желание Бога — мы должны были попасть именно в Уганду.
Я просто подошла к Диме однажды вечером и начала: «Ты знаешь, Дима…» А он мне сразу ответил: «Надо в Уганду»
Там у нас никого не было, никаких знакомых. Но нам повезло — приятели дали нам контакты миссионерской пары из Нидерландов, которая там жила. Они нам ответили. Сказали: «Если вы чувствуете от Бога, что вам нужно приехать в Уганду, мы вас примем. Мы молились за Россию, вы наш ответ». Когда они нас забрали из аэропорта в Муконо, мы ехали до миссии из Кампалы часа три, а проехали, оказывается, всего 17 километров. Там ужасный трафик. Но когда мы доехали — буквально обомлели.
Юля с местными жителями
Мы никак не ожидали увидеть миссию такого размера. Это как маленькая деревня. Они построили забор, огородили территорию в несколько гектаров. У них есть детский приют, детский садик, начальная школа, средняя школа, нечто вроде училища, больница. Мы потом шутили, что жили не в Уганде, а в Голландии, потому что это буквально страна в стране. Называется их миссия «Ноев ковчег». И для нас она по-настоящему стала ковчегом, потому что мы на нем спаслись во время «потопа» — переждали там всю пандемию COVID-19. Мы там служили, изучали культуру, привыкали к месту.
Мы же русские. Мы дома шутим, что russian — производное от английсrого слова rush — бежать, спешить. Нам надо куда-то бежать, нам нужно что-то делать. И вот за эти три года мы сильно изменились и замедлились — «обугандились»
Диме пришлось выучить английский — он приехал вообще без языка. Наша дочь пошла тут в первый класс и училась в школе при миссии год. В какой-то момент она даже стала отказываться от русского. Наш сын тоже посещал местную школу периодически, но они у нас на семейном обучении. Сын уже окончил школу в России, даже уезжал, чтобы сдать ЕГЭ. Сейчас учится в местном медицинском колледже. А дочь на семейном обучении и сейчас. Но первый год учебы она все-таки отучилась там, для визы.
«Местные как будто были нам не рады»
Через три года мы поняли, что пора двигаться дальше. Мы хотели устроиться в небольшой деревне к северу от Кампалы. Открытие миссии — это большая бумажная волокита, это долго и сложно. Поэтому мы не хотели уезжать далеко от столицы. Просто взяли машину в аренду на три дня и поехали на север. Мы знали, что где-то там будет наша деревня.
Знакомые говорили, что за три дня мы ничего не найдем — это нереально. Мы их поблагодарили, но планы менять не стали. Мы взяли машину и поехали, заезжая по дороге в каждую деревню. Первые остановки были ужасными — местные как будто были нам не рады, несколько раз нас пытались обмануть.
Мы же белые, поэтому в их понимании мы колонизаторы. Им все равно, что русские Африку не колонизировали. Если ты белый, то у тебя по умолчанию куча денег. Они же не понимают, что русские в некотором смысле и не белые вовсе
Примерно через 80 километров мы остановились перекусить и решили больше ни в одну деревню не заезжать, а доехать до города Гулу — еще около 300 километров. Мы подумали, что заночуем там и заодно покажем его детям. В Гулу мы быстро нашли гестхаус. Даже тараканы нас не смутили — так нам было хорошо в этом городе. И мы вдруг поняли, что нужно здесь остаться — что нужно переезжать в Гулу. Мы сами были в шоке от этого озарения. Это слишком далеко, это рушило все наши планы.
Несмотря на это, мы поехали в ближайшие деревни и стали общаться с людьми. Угандийцы очень открытые, разговорчивые. И мы сидим, общаемся, а одна мама — здесь всех женщин детородного возраста называют мамами, — католичка, говорит: «Знаете, завтра вы найдете свой дом». Мы поблагодарили ее, но про себя посмеялись — так быстро найти дом в этих краях невозможно.
Утром мы проснулись, а в нашем гестхаусе нет электричества — кофе не сварить. А мы кофейные люди, и прямо по-детски расстроились. Что же делать? Как без кофе-то? И нас отправили в кофейню — при этом в Муконо, где мы жили, кофеен совсем не было. А здесь, как оказалось, они есть.
Поехали кофе пить. Мой муж всем всегда все рассказывает: кто мы такие, откуда мы — он по-угандийски открытый. Благодаря ему у нас много друзей здесь появилось. В общем, он рассказал официантке нашу историю, что мы пасторы, что думаем сюда переехать. Она говорит: «А вам дом нужен?»
Знаете, говорят, что в странах третьего мира самая большая ценность — это искренность и открытость людей. Местные поражаются, говорят «мы таких белых не встречали»
А нам ведь нужен был не просто дом, а миссионерский центр, чтобы у нас могли останавливаться гости. То есть мы понимали, что нам надо пять комнат как минимум: для нас и наших гостей. Оказалось, что у девушки были знакомые, которые не могли сдать дом, потому что он слишком большой. В общем, это был наш дом — мы уже три года в нем живем.
«Мы готовим почти все то же, что и дома: пельмени сами лепим, борщ»
Мы думали, что сразу купим машину здесь, но когда приехали, поняли, что наших накоплений не хватит — здесь все дороже, чем мы рассчитывали. И на эти деньги мы купили стиральную машинку, холодильник, микроволновку и другие вещи для быта.
Стиральная машинка вообще была спасением. Первые четыре месяца мы жили без нее, и это было тяжело. Руками стирать в Африке — то еще удовольствие. Вода здесь жесткая, белье сохнет долго из-за влажности, и все это отнимает кучу времени. Когда мы наконец купили машинку, выдохнули. Холодильник тоже оказался необходим — без него хранить продукты невозможно, в жару все портится за час.
Личный архив Юлии и Дмитрия
Мы передвигались на мотоциклах — здесь это называется «бода-бода». Ты просто садишься сзади, и тебя везут. Это основное такси в Уганде. Автомобиль мы в конце концов купили, но бензин здесь очень дорогой — в два раза дороже, чем в России. Поэтому даже с машиной мы часто пользуемся бода-бода — это и дешевле, и быстрее, особенно в пробках. Трафик в Уганде ужасный.
Мы очень полюбили местную кухню. Из того, что мы едим здесь и чего не ели в России — это, конечно, матоки. Это зеленые бананы, их надо есть именно зелеными, они как овощ. Можно потушить, как картошку, или сделать пюре. Подают их с двумя соусами: мясным, что-то вроде гуляша, и арахисовым. Очень вкусно. Еще у нас здесь много арахиса, его перемалывают не в пасту, а покрупнее, и вываривают в соусе. Вот это наше любимое.
Также едим ямс и кассаву — это корнеплоды, как крахмальная картошка, их жарят и варят. А еще очень любим чапати — жареные пресные лепешки, но это скорее праздничная еда.
При этом мы не забываем и русскую кухню. Мы готовим почти все то же, что и дома: пельмени сами лепим, борщ варим, оливье с курицей, даже шубу без селедки — овощную. Майонез сами делаем, очень вкусный. Правда, селедку и пельмени замороженные здесь не купишь, но мы привыкли.
Фруктов у нас очень много. Ананасы, манго, маракуйя — круглый год. В сезон можно купить связку ананасов, килограммов шесть-семь, всего за 125 рублей. Манго вообще растет повсюду, мы его не успеваем есть. Когда созревает, мы его перерабатываем на варенье и замораживаем, чтобы потом добавлять в смузи или каши по утрам.
Единственное, по чему я скучаю — это русская гречка. У нас ее нет, и когда гости спрашивают, что привезти, мы всегда просим гречку. Это любимая каша всей нашей семьи. Овсянка здесь тоже дорогая, но мы ее покупаем и варим по утрам
А у местных жителей основная повседневная еда — это пошо. Кукурузная мука, ее просто заваривают в кипятке без соли и масла, как очень густую кашу. И к ней варят фасоль. Вот и весь обед. Когда наша дочь ходила в местную школу, это был ее ежедневный школьный обед — пошо и фасоль.
Я очень люблю, когда нам дарят живых кур. Мы не деревенские, сами рубить не будем, поэтому просто раздаем их соседям. А те уже решают — оставляют на яйца или пускают в дело.
«Обезьяны постоянно ломились в дом»
С дикой природой мы сталкиваемся постоянно. Здесь очень много всего. Например, у нас есть сезон — пару раз в год — когда появляются белые муравьи с крыльями размером в несколько сантиметров. Однажды мы ждали гостей, вычищали весь дом и вдруг поняли: открываешь кран, а вода течет с таким запахом, будто в ней кто-то умер. Мы сначала не сопоставили, что начался сезон этих муравьев, а у нас во дворе горит security light — лампа, которая сильно привлекает их ночью. Мы утром встали, вышли за порог — и там их просто миллионы, весь двор устлан крылатыми муравьями.
Эти муравьи попали в небольшую дырку у скважины, там умерли и начали гнить. И вся водопроводная система дома стала вонять разложением. Ты выходишь из душа — как будто дохлой кошкой натерся. Мы месяц мылись в хлорированной воде, снимали баки, дезинфицировали все. Вот такая фауна.
Мы взяли щетки, сложили муравьев в мешки и отдали соседям, потому что они их жарят и едят — говорят, это белок и вкусно, но мы не пробовали
По поводу змей — мы несколько раз убивали змей на нашем участке. Нам сказали: не выясняйте, ядовитая или нет, сразу убивайте, потому что если не убьешь — она вернется. Мы так и делаем.
Самая страшная история была, когда мы жили в Муконо, в центральной части. У нас был газовый нагреватель для душа — баллоны, трубки, пламя грело воду. И вот однажды вечером наша дочь Эмилия пошла мыться, попросила сына Кирилла помочь включить душ. Он включил, и из газового змеевика вылезла огромная змея. Видимо, она залезла через окно, заползла в зазор между трубой и сеткой и спряталась в нагревателе. А когда включили газ, ее ошпарило огнем, и она выпрыгнула оттуда.
Кирилл закричал так, что я думала, он связки выплюнет: «Папа! Папа, змея!» Мы прибежали и убили полутораметровую змею — толстую, большую. Мы так и не узнали, была ли она ядовитой
Но здесь очень много ядовитых змей: кобры, черная мамба, гадюки. Недавно буквально в городе убили кобру — Дима вышел из банка, а там ее уже добивали. В Муконо мы жили прямо в диком лесу — лианы, пальмы, пауки огромные, птицы орут. Мы там даже леопардов видели, и антилопы бегали. И у нас водились три вида обезьян. Они постоянно ломились в дом.
В детстве я мечтала об обезьянке Анфисе, но здесь поняла: хуже обезьян ничего не бывает. Их реально отстреливают и едят, потому что они вредители — все огороды разоряют
Осы здесь тоже страшные. Огромные, если кусают — опухает полтела. К нам они залетают постоянно, и я их очень боюсь.
«Местный грипп очень тяжелый и может длиться две недели»
Болезни стали для нас серьезным испытанием. Самое частое — это малярия. Мы перестали считать, когда было 40 случаев на всю семью, а сейчас, наверное, уже ближе к сотне. У нас папа, как настоящий джентльмен, берет малярию на себя, и дочка тоже часто болеет, остальные — реже.
Когда живешь здесь долгосрочно, нет смысла пить профилактические таблетки типа малярона — они по евро за штуку, и печень просто погибнет за шесть лет. Поэтому мы уже не пьем их. Малярия у нас — как грипп, если сразу найти и начать лечиться, за три дня все проходит
Мы даже шутим: когда заболеваем, всегда думаем — хоть бы малярия, а не местный грипп. Потому что местный грипп очень тяжелый и может длиться две недели. Таблетки от малярии плохо действуют на печень, я редко болею, но мне тяжело именно от лекарств, а не от самой болезни.
У Димы был еще тиф. Это хуже, чем малярия. Дети покормили его немытыми руками — и он слег. Принимал антибиотики три недели, а потом еще около недели отходил. Лекарства тяжелые, но они доступны, если есть деньги
Но для местного населения — это проблема. Мы были на похоронах 14-летнего мальчика, который умер от малярии, потому что у родителей не было денег, чтобы сделать тест и купить лекарства. У нас сердце рвется от таких историй. Поэтому мы стараемся помогать, чем можем. Наш сын Кирилл учится в местном медицинском колледже, он уже принимал роды, ассистировал при кесаревом сечении. Он все время лечит соседей — малярию, грипп, всякие болячки. Если он дома, он постоянно выбегает к людям. Он мечтает о небольшой клинике, открытой для всех, куда люди могли бы обратиться в любой момент.
Мы живем в деревне, и медицина здесь на очень низком уровне. Например, у нас есть удочеренная девочка, ей уже полтора года, и за все это время мы ни разу не сдавали с ней кровь и мочу на анализ. Мы даже не знаем ее группу крови и резус-фактор. Для меня, как для мамы двоих детей, это странно. Прививки здесь, наоборот, строгие — их очень много. Но когда мы поедем в Россию, мы обязательно сделаем ей дополнительные прививки, которых здесь не хватает.
Со стоматологией — тоже проблемы. В столице, Кампале, есть хорошие клиники, но там уже за прием надо платить 100 долларов. В Гулу, где мы живем, специалисты неплохие, но все равно уровень такой, что боишься что-нибудь подцепить. Поэтому мы стараемся лечить зубы, только когда приезжаем в Россию.
«Люди приносят жертвы богам, а жертвы — это всегда кровь»
Здесь очень много колдовства. В нашей деревне до недавнего времени было три активных колдуньи, и с одной из них мы живем по соседству. И дружим. Но был период, когда люди ходили вокруг нашего дома, резали животных и колдовали против нас. Анимизм здесь повсеместно — у каждого племени есть свой дух: дух дождя, дух плодородия. Люди задабривают своих богов, принося жертвы, а жертвы — это всегда кровь.
Недавно у нашего близкого помощника Айвана убили пса — принесли жертву на чьей-то могиле. Мы с этим сталкиваемся постоянно
Однажды, в рождественское время, мы с мужем проснулись и не могли встать — такое ощущение, будто по нам проехался трактор. Думали, заболеваем. Пролежали день, второй — то же самое. На третий день пришла женщина и рассказала, что против нас колдовали определенным образом. Мы помолились, прославили Бога и молились против этого колдовства. На следующее утро мы встали — все было как обычно. Это был наш первый опыт, мы даже не знали, что такое может быть — что против верующих колдуют. Теперь мы научены. У нас здесь, как мы говорим, ночной дозор.
Когда мы только приехали в эту деревню, некоторые жители были настроены скептически, даже враждебно. Приходили, ругались: «Вы нам тут не нужны, что вам от наших детей надо?» А сегодня, спустя три года, эти же люди — часть нашей церкви. Они угощают нас едой, говорят: «Спасибо вам большое! Мы вам благодарны! Наша деревня реально очень сильно поменялась». Соседи говорят: «Когда вы только приехали покупать здесь землю, тут все дети дрались, ругались. А когда через полтора года вы переехали в свой дом, все увидели — дети не дерутся, ходят и поют христианские песни». Сейчас они нас благодарят: «В этой деревне теперь приятно жить».
«Нам попадались удивительные люди — как ангелы»
Мы всегда знали, что у нас будет еще одна дочь. У нас есть сын, которого мы родили сами, и дочь, которую мы удочерили еще в России. И мы знали, что вторая дочь будет с африканского континента. Мы понятия не имели, как это произойдет, но у нас было откровение от Бога, обещание. И имя тоже пришло не от нас — мы знали, что ее будут звать Оливия. Так же, как и старшую дочь Эмилию, я однажды увидела во сне.
Однажды утром я просыпаюсь и говорю мужу: «Дима, время пришло для Оливии. Иди за кроваткой». Он удивился: «Ты серьезно?» Я сказала: «Да. Бог сказал, что это случится быстрее, чем мы думаем»
Мы вообще не знали законов об удочерении в Уганде, не знали, куда идти. Но нам попадались удивительные люди — как ангелы, которые помогали. В итоге мы встретили Оливию в январе. Ей было всего восемь дней от роду, и она весила 975 граммов. Ее мать пришла в больницу, родила и убежала. Слава Богу, что она вообще пришла в больницу, а не родила где-то в поле. Оливия родилась шестимесячной, недоношенной и теряла вес.
К тому моменту, как мы встретили Оливию, мы уже подали документы и ждали ребенка. Мы сразу поняли — это наша дочь. Она была крошечная, помещалась в ладошке. Мы подписали все документы, и она еще две недели пробыла в больнице. Мы думали, она будет там несколько месяцев, хотя бы до двух килограммов. А мне однажды приходят и говорят: «Все, вас сегодня выписывают».
Она весила всего 1 килограмм и 80 граммов. Врачи предупреждали: любая внутрибольничная инфекция может ее убить. Поэтому нас выписали
У нас тогда даже машины не было. Соседи потом довозили нас до дома. Интересный момент — оказалось, что ночью в больнице ее не кормили. Мы приехали домой, и спустя время у меня появилось молоко. Я кормила ее грудью. После выписки, когда ей было примерно три недели, я прикладывала ее к груди, сцеживалась, молилась — и молоко пошло. Я кормила ее сама все это время. Первые три месяца она прожила буквально на мне. Я была живым инкубатором. Нам сказали: чтобы она выжила и набирала вес, она должна постоянно быть на маме — получать тепло, слышать сердце, слышать, как я говорю.
Понимаете, когда ребенок недоношенный, там все недоразвито: зрение, слух, мозг, сердце, почки. Было неизвестно, будет ли она здоровым ребенком. Но она не просто здорова — она переросла всех сверстников. Она такая активная, такая умная. Ей еще нет полутора лет, а она уже составляет предложения звуками. Говорит: «Мама — ням-ням», то есть мама кушает.
На русском Оливия знает всех животных, знает, как они говорят. Смотрит сказки — «Колобка», «Жихарку». Она растет настоящей русской девочкой. Мы ей очень гордимся
После удочерения она стала гражданкой Российской Федерации. Полное имя — Рыбакова Оливия Лагум Глория, Оливия Дмитриевна. И еще у нее есть второе имя — Глория.
«Церковь под деревом манго»
Мы — официально рукоположенные пасторы в России. И здесь мы делаем ту же работу — мы в Африке ради Евангелия, ради того, чтобы говорить о Христе. Самое сложное для таких иностранцев, как мы, здесь — получение миссионерской визы, потому что это сложно, долго и дорого. Но мы прошли этот путь. Здесь у нас самое главное — это церковь. Мы говорим о церкви не как о здании, а как о людях. В шутку мы называли ее «Церковь под деревом манго».
Когда мы переехали, у нас не было ничего — мы встречались под манговым деревом. Потом нам подарили деньги на палатку, и два года мы служили в палатке. А потом построили здание — металлические листы на деревянных столбах, чтобы нас не смывало дождем
Мы начали именно с детей. Уганда — самая молодая страна, очень много детей, потому что во время войны погибло много взрослых. Мы открыли детскую церковь — и к нам приходили до 160 детей только из нашей деревни. Мы читаем им Библию, играем сценки, у нас есть гитара, пианино, барабаны. Каждое служение мы даем детям распечатки — картинки с библейской историей и стих, который мы с ними учили. Они хранят и собирают это уже три года. Дети очень благодарные.
Потом мы начали работать с молодежью, и у нас сформировалась постоянная команда помощников — до 20 человек. Это наши постоянные служители, мы вместе живем и трудимся
Я педагог по образованию. Когда мы приехали, то обнаружили, что очень много детей остаются на улице, потому что образование здесь платное, многие родители не могут себе это позволить. Очень многие люди не умеют ни читать, ни писать, ни считать. Мы организовали «Домашнюю школу» — два раза в неделю мы занимаемся с учениками от 6 до 15 лет. К нам, например, приходит девочка 15 лет, которая никогда не училась в школе. Мы обучаем их письму, чтению и счету. Есть те, кто хочет помогать нам в служении, помогать местным изменить их жизнь к лучшему, такие люди становятся попечителями для конкретных детей из нашей церкви, чтобы те могли учиться в школе. Детки — очень умные, они ценят образование и хотят учиться.
Еще мы помогаем целым семьям, которые на грани бедности. Если можем, помогаем едой. У нас есть общее воскресное собрание, куда приходят и взрослые, и дети, мы вместе читаем и изучаем Библию. Помогаем и с медициной.
Наша организация живет за счет друзей и благотворителей. Мы ведем телеграм-канал и сообщество во «ВКонтакте», чтобы люди видели, что мы делаем. Те, кому это близко, помогают финансово. На эти деньги мы покрываем аренду, служение и помогаем другим.
Самое удивительное — нам открыли организацию за три с половиной месяца, хотя обычно на это уходит минимум 3 года, а то и 6 лет. Нам позвонил чиновник и сказал, что хочет помочь именно потому, что мы занимаемся церковью, а не просто благотворительностью.
Человек, который нам открыл организацию, оказался комиссаром по закрытию организаций — его работа вообще сокращать их количество.
Он сказал: «Ко мне ночью пришел Господь и сказал, что если я не открою вам организацию, у меня будут проблемы». И он открыл. Для нас это был знак и подтверждение, что мы на правильном месте
Мы не измеряем успех цифрами. Даже если мы ничего доброго и полезного здесь больше не сделаем, у нас есть Фарук — бывший мусульманин, который пришел к нам, чтобы обратить нас в ислам, а в итоге стал христианином. Сегодня он живет с нами, служит, наша правая рука. Ему были открыты двери в Америку, но он отказался. «Бог сказал мне остаться со своим народом и служить ему», — сказал он.