Чайку Нина задушила

Экстравагантный взгляд на классику в спектакле Марчелли

Фото: предоставлено пресс-службой Театра Драмы им. Ф.Волкова

Евгений Марчелли, в свое время прославивший Омский театр драмы, до этого — маленькую труппу в Советске, ныне возглавляет Ярославский театр, который в последние годы переживает очевидный расцвет. В апреле на «Золотую маску» привозили «Месяц в деревне», отличавшийся неожиданно эксцентричным решением элегичной пьесы Тургенева, а теперь московские театралы активно обсуждают последнюю премьеру Марчелли, спектакль «Чайка. Эскиз», показанный на открытии фестиваля «Сезон Станиславского», на сцене РАМТа.

Драматургический выбор Марчелли, как правило, — самые популярные, самые заветные и в то же время самые опасные для любого режиссера названия: «Вишневый сад», «Дачники», «Зойкина квартира». Теперь вот «Чайка», пьеса знаковая, сценических версий которой в истории отечественного и мирового театра неисчислимое количество. Но спектакли Марчелли — всегда авторский, можно сказать, экстравагантный взгляд на классику. Знакомые зрителю коллизии и персонажи в его смелых, проницательных и ироничных интерпретациях открываются в каких-то новых, неочевидных своих нюансах.

К названию «Чайка» добавлено слово «эскиз» — в случае с ярославским спектаклем это жанр: и первому, и особенно второму акту трехчасового действа свойственна некоторая дробность, сбивчивость ритма, нарочитая смазанность общей картины. И если в первой части спектакля чувствуется присущая режиссерскому почерку Марчелли склонность к фарсу и карнавалу (вспоминаешь и «Месяц деревне», и «Без названия»), то сцены отъезда Аркадиной, старения Сорина, последнего визита Нины подернуты меланхолической, холодноватой дымкой.

Мир этой «Чайки» — отечественная, сегодняшних дней, богема: вроде бы, модная и дорого одетая, но вкус неисправимо испорчен вот этим постсоветским — «дорвались». И если дорогие пиджаки на мужчинах выглядят еще ничего (хотя кожаные отвороты у Сорина уже на грани), то летние, курортные, свободного покроя рубахи в крупный цветок, кокетливые льняные кашне — какая-то пародия на людей «продвинутых», вечно молодящихся и гламурных. Пара крутящихся стульев, как из телестудии; во втором акте появится диван; громоздкая конструкция, с которой Нина будет читать свой монолог, напоминает трамплин для прыжков в воду; несколько десятков пластмассовых чаек, поднятых к потолку — сценография спектакля скупа, сцена зияет темными пустотами. В первом акте и вовсе герои вытолкнуты к первым рядам партера, к микрофонам, за их спинами — глухой пожарный занавес. Все происходит как будто в режиме постоянного дефиле, и каждый из свиты Аркадиной старается в той или иной мере соответствовать правилам модной тусовки: и учитель Медведенко, и Маша (оба они здесь — светские молодые люди, привыкшие к вниманию и публичности), и доктор, простоватый, немножко жалкий, пытающийся пристроиться к блестящей шеренге то справа, то слева, и управляющий Шамраев, похожий на потертого шоумена, привыкшего заливисто смеяться над собственными несмешными шутками. Неожиданный Тригорин — Николай Шрайбер играет его почти аутистом: пока все позируют зрителям, выстроившись на авансцене, тот бродит где-то в глубине, бормочет что-то, глядя невидящими глазами в пол. Для Аркадиной он — прирученный зверь, она гладит его, такого большого, такого нелепого, по щеке, волосам, как комнатную собачку, а Нина для него — новое, человеческое лицо, и он торопится высказаться, наговориться, — здесь нет и намека на чувственность.

На программке спектакля — юное лицо Нины, в ссадинах, с треснувшей губой. Настоящая нимфетка, набоковская Лолита. Впрочем, глянцевая печать несколько обманывает: непосредственно в спектакле Нина (Юлия Хлынина) хоть и притягательна, но подчеркнуто некрасива, а главное — непростительно, дерзко юна. Задыхаясь, в невероятном возбуждении, захлебываясь словами, выскакивает она на сцену. Лепечет какие-то оправдания своему опозданию, пока двое мужчин, молодой и старый, Треплев (Даниил Баранов) и Сорин (Владимир Майзингер), обнимают ее, обцеловывают, тискают и сжимают так, что девочка, надув губы, отталкивает их, отскакивает. Нина с девчачьим рюкзачком и в кофте с капюшоном. Нервно повторяет слова, которые ей придется произносить с импровизированной сцены, дрыгая ножками, сбрасывает с себя теплые колготки. А Треплев помогает. Их то ли любовь, то ли дружба — совсем детские, но Нина вырастет, и быстро, как бывает это с девочками-пубертатами, а Костя, восторженный, истерический, — нет.

Нина Заречная, наверное, — самое неожиданное, что есть в этой «Чайке», и спектакль, во многом, о ней, хотя, конечно, еще и о театре, мире неверном, стирающим границы между игрой и правдой, реальностью и сценой. Нина из нескладной непосредственной девочки с крупным ртом, с неровными зубами, обнаружив в себе невиданные способности к мимикрии, быстро превращает эту свою, редкую в атмосфере вечной тусовки, непосредственность в товар. Впрочем, она и манипулятор, и объект для манипуляции — как завороженная, тянется к этой натужной и, в общем, смешной богеме. Именно в этой «Чайке» ее предательство особенно очевидно, особенно поспешно и демонстративно: ластясь, словно собачка к сюсюкающей Аркадиной (Анастасия Светлова), она послушно смеется и поддкаивает — да ну, мол, эту странную пьесу, ерунда, мол, какая. И радуется, радуется одобрению «звезды» и новой соперницы.

Это соперничество — то, на чем держится напряжение, по крайней мере, первого акта. Перенимая трескучую манерность открывшегося ей мира, Нина раскидывается перед заторможенным, неуклюжим Тригориным во всей своей декадентской истоме. Словно бы невзначай, с детской невинностью, устраивается у него на коленках, закидывая одну ногу, потом другую; неумело, тонкими пальчиками тянется к щетинистому подбородку. И вот движения ее все увереннее, а Тригорин лишь мурлычет, как сытый, неповоротливый кот. Вбежавшая Аркадина, стареющая, теряющая уверенность с каждой сценой, бросается в бой, и пока что выигрывает: кричит, подражая чайке, вскидывает плечи, наступает на подхватившую было это кривлянье Нину. А настоящая чайка, недобитая неудачником Треплевым, трепыхается в черном пакете для мусора. Никому и дела нет поначалу. Но вот Нина встает, приседает, широко, по-мужски раздвинув коленки, и с невозмутимым спокойствием прижимает дергающийся пакет к полу. Далеко не та уже трепетная девочка, провалившая свой первый спектакль.

Собственно, сам спектакль Треплева, сцена ключевая для любой «Чайки», здесь играется дважды. В первый раз Нина, ослепленная софитами, задыхающаяся от дыма, нервно прижимает развевающееся платье к бедрам, хрипловато выкрикивает слова, забывает текст. Треплев подсказывает, машет руками и в отчаянии неофита орет обалдевшим работникам: дыма, еще дыма! Одеревенев от ужаса, Нина ныряет в огромный аквариум, бултыхается, выныривает, а выскочивший на сцену Тригорин прильнул к стеклу, рассматривает ее промокшее платье, ее перекошенное, испуганное лицо. Остальные, рассевшиеся посреди зрительного зала, комментируют, наблюдают. Аркадина насмешничает (актерам здесь позволено импровизировать, и к чеховским репликам добавляется еще с десяток едких комментариев в адрес неумелого спектакля), ее слушают понуро, покорно — в своих увесистых очках, с обилием золота на шее, в одежде, на руках, — со своей уверенной, менторской интонацией она как худсовет, как комиссия Министерства культуры, бесцеремонная, недалекая.

В самом финале персонажи уже не разбросаны по залу, сидят в ряд, спинами к зрителям, как в знаменитом спектакле Станиславского, а конструкция с Ниной выезжает из глубины: волосы развеваются, глаза горят, голос властный, уверенный, текст пьесы Треплева звучит теперь совсем по-другому — пророчески, грозно, опасно, как обвинение. «Страшно, страшно, страшно» — эхо перекатывается от стены к стене, и слышно как будто «грешно, грешно»... Спектакль Марчелли начался как остроумная пародия на артистическую тусовку, продолжился как история о том, как сцена вымывает из человека человеческое, как обезличивает и превращает в персонажа, а завершился мыслью о том, что искусство — всегда пророчество, всегда возмездие, пусть и отложенное на время.

«Чайка. Эскиз», Ярославский театр драмы им. Федора Волкова на фестивале «Сезон Станиславского в Москве
Режиссер Евгений Марчелли

Обсудить
Все там будем
Почему невозможно уберечься от рака
Кровавое воскресенье 22 января 1905 года«Идиоты говорят, что Россию погубил заговор»
Почему революция 1917 года была неизбежна
«Это было волшебно!»Дефект массы
Как продолжение культовой серии Mass Effect стало одной из худших игр в истории
Старт ракеты с Dream Chaser — кораблем компании Sierra Nevada (в представлении художника)Еще батуты
Как американские компании опережают Россию в сфере пусков ракет
Пижон Джон
Дикий сэр Элтон, каким его уже мало кто помнит
«Главное — убедить людей, что они счастливы»
Джон Стейнбек и Роберт Капа о советских застольях, писателях и правительстве
Девочки кровавые в глазах
Кино недели с Денисом Рузаевым: от «Манчестера у моря» до «Демона внутри»
Под «Грибами» тает лед
Самая навязчивая песня сезона — во всех мемах страны
Очень страшные «Рейндж Роверы»
Самые жуткие варианты тюнинга автомобилей Land Rover
Пиджак и боб
Самое крутое автомобильное видео марта
Самые необычные ДТП
Автомобили на крышах, в бассейнах и другие непонятные аварии, достойные премии
Пластиковый BMW, о котором все забыли
Автомобиль-памятник смелым идеям немецкой компании
Бог простит
В церкви нашли квартиру с красной мебелью и портретами в стиле поп-арт
Фрэнк ГериСпугнули рыбу
Почему антисемиты изгнали из Канады создателя «танцующего дома»
«Наш дом — колония строгого режима»
История семьи, оказавшейся на грани распада из-за дачи
Цветам не место в доме
Почему дети мешают взрослым жить счастливо в собственных квартирах