«Это было время надежд» Первый послевоенный год заставил людей поверить в чудо. Как СССР возвращался к мирной жизни в 1946 году?

80 лет назад началсяч первый послевоенный 1946 год. Советский народ привыкал к мирной жизни и строил планы на счастливое будущее, постепенно начиналось восстановление из руин пострадавшей во время Великой Отечественной войны западной части страны. Крупные города наводнили криминальные банды, товары первой необходимости граждане получали по карточкам. «Лента.ру» изучила дневники современников и поговорила с очевидцем возрождения СССР, чтобы узнать, как жили советские люди после войны и что заставило их в 1946 году поверить в чудо.

***

Москвичи очень удивились, когда в январе 1946 года вдруг услышали звон колоколов Новодевичьего монастыря. Сначала решили, что им почудилось, в стране атеистов этого не может быть. Но постепенно пришли к выводу: нет, не мираж — колокола звонят по-настоящему.

«Слышали новость? Звон разрешили!» — передавали обыватели друг другу невероятную весть.

На самом деле власти приняли соответствующее решение еще осенью 1945-го, но храмы тогда были не готовы: колокола в 1920-е сняли и переплавили на красную медь, необходимую для электрификации страны по плану ГОЭЛРО. Поэтому рождественские службы 1946 года стали первым случаем, когда в России вновь зазвонили колокола.

Новый 1946-й: патриарх поздравляет Сталина

80 лет назад советский народ отмечал первый мирный Новый год после четырех военных. Ленинградцы удивлялись теплой зиме и грустно вздыхали: случись такая в 1941-м, многие остались бы живы.

Коммунистическая партия последовательно боролась со всеми проявлениями религии, настаивая на незыблемости материалистического мировоззрения. Атеизм считался естественной и единственно допустимой нормой для советского человека. Тем не менее те, кто хотел, могли в 1946 году отмечать Рождество, — преследования на религиозной почве остались в 1930-х. Так, в семье писателя Михаила Пришвина 7 января устроили «елку при семи свечах», пригласили друзей.

Они были не одиноки в своих стремлениях. Патриарх Московский и всея Руси Алексий начал год с приветствия Иосифу Сталину, опубликованного в журнале Московской патриархии. «Церковь наша как в грозную годину войны несла свой патриотический долг, так и теперь, во дни благочинного мира, будет продолжать нести его на благо Родины», — обещал иерарх.

Фронтовик Сергей Трегубов, в мирной жизни преподаватель химии, был поражен внутренним убранством одного из храмов в Крыму. Позолота иконостаса, запах ладана, стройные звуки херувимской песни позволили ему вообразить, будто он перелетел на машине времени в дореволюционную Россию. «Только народу немного, да у двух дьяконов волосы покороче», — делился Трегубов своими наблюдениями.

В январские дни 1946-го ему удалось посетить знаменитый Воронцовский дворец в Алупке. Гигантское здание с колоннадой стояло пустынным и заброшенным. Внутри все было разрушено, а во дворе сгрудились трофейные немецкие пушки и танки.

10 февраля 1946 года прошли выборы в Верховный Совет СССР. Современники, не сговариваясь, в записках «для своих» называли их комедией и выражали, как могли, свое недовольство.

А 15 марта был упразднен Совет народных комиссаров и образован Совет Министров СССР. Вместо наркоматов появились министерства: наркомы стали называться министрами, как до революции. Вместе с введением (вернее, возвращением) офицерских званий и погон в армии, принятием государственного гимна СССР вместо «Интернационала» и другими новациями это была попытка вернуться от партийного государства к традиционному, основанному на классических принципах.

«Люди после войны были более улыбчивые»

Огромное впечатление на переживших блокаду ленинградцев произвели публичные казни военных преступников. 5 января 1946-го на площади перед кинотеатром «Гигант» на Выборгской стороне повесили восьмерых немцев, которых судили здесь же, поблизости, в местном доме культуры. Поглазеть на приведение приговора в исполнение собралось много народу, люди заполнили все ближайшие улицы, залезали на крыши домов.

Основной темой в культурной жизни страны оставалась война. В кинотеатр в феврале можно было сходить на «Смоленский процесс» или «Великий перелом».

Некто Давид Шмуклер, после войны работавший закройщиком на обувной фабрике в Харькове, записал свои впечатления от посещения Краснодара: город в зелени, но запущен, грязные дворы и улицы, учреждения бедные, в обшарпанных комнатах, служащие бесцеремонны до грубости. В те месяцы столицу Кубани наводнили демобилизованные солдаты. В Краснодаре имелось продовольствие, но с большим трудом удавалось снять в городе хотя бы угол.

В тех местах побывала после войны собеседница «Ленты.ру» 88-летняя Марина Кузнецова: в 1947 году она вместе с родителями и братом отправилась в Архипо-Осиповку Краснодарского края, в санаторий при Совете Министров СССР.

«Ехали на поезде до Туапсе, — рассказывает она. — Очень хорошо запомнила, что вдоль железной дороги нам не встретилось ни одного целого станционного здания! Ни одной нормальной платформы, перрона — все было разворочено, это действительно были руины. Но очень интересная особенность: на всех остановках к поезду выходил народ с едой (курица, котлеты, капуста), — это были веселые, радостные люди! Все с шутками-прибаутками, ни одного хмурого лица! Прошло почти 80 лет, но я это хорошо помню».

Москвичка Марина пошла в школу в 1945 году, в восемь лет. По ее словам, в то время было принято отдавать детей в первый класс не в семь лет, как сейчас, а в восемь. Возможно, многие родители ждали окончания войны, предполагает собеседница «Ленты.ру». Она считает, что сегодняшние люди отличаются от тех, кто жил в СССР во второй половине 1940-х.

Комвзвода оптической разведки Иван Старцев, после войны — преподаватель истории, в феврале 1946-го проехал на поезде через всю Украину. В многоэтажках Киева горел свет, остальная часть страны жила в полнейшей темноте.

«По бескрайним равнинным просторам разбросаны большие селения белых украинских хат, — описывал он. — Следов войны почти не видно, об этом напоминают лишь разрушенные строения станционных зданий да большое число детей-сирот, собирающих милостыню. Встречаются калеки с фронта. Украина живет бедно. Повсюду работают женщины, дети».

«На улицах шумная городская толпа, — описывал обстановку в городе Сергей Трегубов. — У кино давка. Попадаются нищие. Мальчик-калека у памятника Воронцову очень верно поет модный вальс. Печально, но звонко льются слова: "Хоть я с вами совсем не знаком, и далеко отсюда мой дом" и дальше: "...танцевать я совсем разучился и прошу вас меня извинить". На душе чувство одиночества, сиротливости».

По его наблюдениям, 8 января 1946 года в городе не работали магазины, кроме комиссионных и одного спортивного, зато принимал посетителей восстановленный в сжатые сроки Историко-археологический музей. На каждом углу попадались распивочные с вином и водкой, где толпился возбужденный народ.

Трегубову крупно повезло: он объехал много городов, поселков, деревень и может служить своего рода гидом по 1946 году.

В столице Трегубов научился ходить по магазинам и разбираться в карточках. Ему выдали и продовольственную, и промтоварную, и лимитную, дающую скидку в коммерческих магазинах, — с 26 февраля она составляла 25-50 процентов, в зависимости от товара. Тем не менее цены оставались высокими для среднестатистического покупателя.

Карточки представляли собой колоссальную ценность. Лишиться их — означало оказаться на грани голода. В киносаге «Место встречи изменить нельзя» оперативники Жеглов и Шарапов мужественно отдают свои карточки соседке по коммуналке, которую обокрали злодеи, а Михаил Пришвин в своих дневниках возмущается, что его домработница умудрилась потерять все хлебные карточки (причем не свои, а семьи писателя), при этом «сама ходит как ни в чем не бывало». «Это меня так расстроило, что просто смотреть не могу на Марию Васильевну», — сетовал он.

«Встретимся у дома, в который бомба попала»

Продуктовые карточки — одна из особенностей того дефицитного времени. Марина Кузнецова до сих пор помнит, как отоваривала их вместе с мамой в магазине на Новослободской улице.

«Мы спускались с мамой в подвал, отрывали талончики — в обмен на них нам выдавали продукты, — рассказывает москвичка «Ленте.ру». — Так получали все товары, вплоть до круп и картошки. Мяса было совсем немного, рыбы тоже. Но не дай бог было потерять карточки! Хорошо, с нами этого не случилось. Подтверждающих документов при отоваривании не требовали, поэтому воровство, конечно, было».

По свидетельству Кузнецовой, работали и коммерческие магазины, где отпускали товары за деньги. Но позволить себе покупать там что-либо мог далеко не каждый.

«Мне как ребенку больше всего запомнились, конечно, конфеты, — делится Кузнецова впечатлениями о продуктах 1946 года. — Это была помадка, которую называли галошками: она представляла собой параллелепипед, а сверху была сеточка, как подошва у галош. Они были очень вкусными! Это была наша первая покупка после войны».

Карточки отменили в декабре 1947 года. Появилось больше товаров — как промышленных, так и продовольственных.

«В один из домов на улице Кирова (ныне Мясницкая — прим. «Ленты.ру»), ближе к Дзержинке (ныне Лубянка — прим. «Ленты.ру»), во время войны попала бомба, — вспоминает жительница столицы. — Здание много лет так и простояло полуразрушенным, хорошо помню его молочную, облицованную белым кафелем стену. В какой-то момент его обнесли забором. Все так и говорили: "Встретимся у дома, в который бомба попала"».

Помнит она и происки диверсантов во время войны: однажды ее отец и брат ехали по железной дороге в Подмосковье, и их поезд подорвали. Бомба сработала под первым вагоном, родственники собеседницы «Ленты.ру» по счастливой случайности оказались во втором. Было много жертв. По словам Кузнецовой, подобные случаи происходили регулярно, особенно на позднем этапе Великой Отечественной. Ситуацию со взрывами времен войны она находит очень похожей на сегодняшний день.

«Это действительно было время надежд»

Фронтовиков волновали сложности адаптации к мирной жизни: необходимость заниматься поисками жилья, выбором профессии. В строчках их записей угадывается тоска и страх неизвестности. Многие хотели остаться на военной службе, где просто надо выполнять приказ, а решения принимают вышестоящие командиры.

«Совершенно по-другому все было, пока шла война! — удивлялся Николай Бунда. — Тогда мы не задумывались над житейскими мелочами, которые сейчас так навязчиво напрашиваются. И никак от них не укроешься, они неотступно следуют за тобой и требуют разрешения».

Жилищный вопрос оставался проблемным для самых разных категорий граждан. «Как видно, выбирать особенно не из чего, — констатировала юрист Нина Покровская. — Люди едут из эвакуации, армия возвращается домой. А строительства новых домов не видно».

Другие не без ожесточения подмечали, что война совершенно по-разному отразилась на материальном положении людей: одни потеряли все и были вынуждены сводить концы с концами, другие «поднялись», развели скотину, накупили вещей, а излишки положили в банк.

Это было время больших надежд: вернувшиеся из эвакуации верили в светлое будущее, где их ждет счастливая и благополучная жизнь.

Окончание войны так вдохновило людей по всему миру, что на 1946 год пришелся настоящий беби-бум. Целых три будущих президента США — Билл Клинтон, Джордж Буш, Дональд Трамп — появились на свет в 1946-м.

«Это действительно было время надежд, радостное время, — констатирует Кузнецова. — Кончилась война! Все будет хорошо! Над всем миром возвышался Сталин. Это, конечно, была икона, культ. И никаких черных пятен. В 1949 году я написала первое стихотворение — "Творцу победы". До 1953-го была сплошная хвала вождю: он — победитель, без него никакой Победы не было бы».

Одни размышляли о глобальных вещах, других больше интересовали личные дела — ничтожные по меркам страны и мира, но исключительно важные для конкретного человека. Писатель Евгений Шварц вступал в 1946-й с некоторой опаской: ему предстояло перешагнуть 50-летний рубеж, и по этому поводу автор «Сказки о потерянном времени» испытывал некоторое волнение.

«Живу смутно, — откровенничал он сам с собой. — Пьеса не идет. А когда работа не идет, то у меня такое чувство, что я совершенно беззащитен и всякий может меня обидеть. Новый год после пятилетнего перерыва встречали мы в Доме писателей. Было тесно, шумно, бестолково, но сытно и не скучно. Мы пытались устроить так, чтобы у встречающих не вырезали из карточек талоны. Ничего не вышло. Талоны резали, но зато по этим талонам выдали продукты высокого качества».

«За войну изрядно устали, теперь можно нормально отдохнуть»

Одна из главных отличительных черт 1946 года — резкое сокращение армии, которую переименовали из Красной в Советскую. Наступила мирная жизнь, и большое число военнослужащих казалось больше не нужным, тем более их содержание стоило госбюджету солидных трат. В одном только Прикарпатском военном округе за первый месяц года было уволено более 11 тысяч офицеров (всего же за два года армию сократили с 11 миллионов до 2,8 миллиона человек). В воинских частях неизбежно падала дисциплина, что приводило к преступлениям, совершенным личным составом, и наказаниям. В течение января 1946-го в ПрикВО осудили 508 человек, в том числе 46 офицеров.

Причины, по которым недавние герои губили свои карьеры и жизни, были разные. 97 человек были осуждены за измену Родине, 80 — за дезертирство, 79 — за грабеж и разбой, 56 — за воровство, 50 — за самовольные отлучки, 34 — за хулиганство, и так далее.

Генерал армии (с марта 1955-го — маршал Советского Союза) Андрей Еременко связывал большое количество судимостей с тем, что после войны «многие почили на лаврах, каждый считал, что он участник победы и заслужил того, чтобы хорошо отдохнуть, погулять и даже победокурить, и ему как победителю все простят».

Советские солдаты гибли не только в пьяных драках. Продолжалась борьба с националистическим подпольем на Западной Украине. Масштабы этой необъявленной войны поистине поражают: за первые полтора месяца 1946 года армия провела почти 700 операций, в результате которых более 800 человек были убиты, почти 5000 переданы в органы НКВД. Изъятые у бандеровцев и их пособников автоматы, гранаты, винтовки и пистолеты исчислялись сотнями единиц. Войска потеряли за этот период 13 офицеров и 51 солдата павшими.

«В период времени с января по март 1946 года был нанесен большой удар по бандам УПА и оуновскому подполью, но полностью ликвидация бандитизма еще не была закончена, — замечал генерал армии Еременко. — Остатки бандитов продолжали скрываться в глухих лесах и схронах, поэтому мы вынуждены были часть гарнизонов и отрядов оставить для продолжения борьбы с остатками бандитизма».

Советские граждане радовались долгожданному миру, но готовились к новой войне. Об угрозе глобального конфликта шептались в заводских курилках и переговаривались на кухнях — это видно из дневниковых записей. Люди не сомневались: пережить еще одну войну уже не удастся.

Год завершился эпохальным событием: в декабре вошел в производство «Москвич-400» — первый в СССР массовый автомобиль, доступный для личного пользования. Разрабатывая эту машину, отечественные конструкторы вдохновлялись немецким Opel Kadett, который в большом количестве попал в Советский Союз в качестве военных трофеев. «Москвич-400» оснащался двигателем объемом 1,1 литра и мощностью 23 лошадиные силы. И хотя первые модели имели некоторые недостатки, владельцы из числа платежеспособных граждан СССР с большой радостью восприняли новинку, которая очень скоро появилась на советских дорогах — в Москве и на Кавказе, на Украине и в Прибалтике.

В течение следующих двух лет большинство недоработок устранили, повысили мощность машины, снизили общий вес и улучшили ее комфортность. Оправдались ли надежды людей на светлое будущее — пожалуй, каждый вправе решить для себя сам.