Почему распавшаяся Россия вредна для мира? Андрей Мельниченко рассказал об этом в The Economist

Российский промышленник Андрей Мельниченко, находящийся под западными санкциями, в статье для британского журнала The Economist предупредил, что распад России после завершения войны в Украине станет угрозой для всей системы международной безопасности. По его мнению, устойчивый мир невозможен без суверенитета обеих сторон конфликта, а попытки лишить Россию самостоятельности лишь отодвигают урегулирование. Почему победа над Россией не принесет миру стабильности? Какие сценарии послевоенного устройства обсуждает Запад и чем они опасны? Почему предсказуемость важнее симпатий во внешней политике? «Лента.ру» публикует полный текст статьи Андрея Мельниченко, вышедшей в The Economist, — о том, почему распад России опасен для всего мира и что должно прийти на смену нынешнему противостоянию.

Линия фронта

Великие войны начинаются не там, где раздаются первые выстрелы. Линия фронта — это всего лишь точка, где накопившееся давление, наконец, прорывается на поверхность. К этому моменту фундамент уже разрушен: язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание того, что допустимо, способность воспринимать другую сторону как часть общей системы, а не как угрозу, которую необходимо устранить. Когда эти связи разрываются, не политика управляет событиями, а события руководят политикой.

Она включает в себя несколько слоев: трагедию народов, веками живших в едином историческом пространстве; конфликт между Россией и Западом — спор о территории, союзах, исторической памяти и будущем мирового порядка.

Но в основе всего этого лежит более глубокий сбой: современный мир утратил механизм, который когда-то позволял крупным державам существовать в рамках единой системы безопасности, не отрицая статуса друг друга. Когда этот механизм выходит из строя, моральные формулы начинают заменять архитектуру, а наказание ошибочно принимается за стратегию.

Такие системы безразличны к декларациям. Они функционируют до тех пор, пока сохраняются важные соединения, и выходят из строя, когда нарушаются несущие конструкции. Поток подобен реке: его нельзя отменить. Его можно перенаправить, но он не исчезает. Я пытаюсь описать мир как физик: таким, каков он есть на самом деле, а не таким, каким хотелось бы его видеть.

Моим формирующим опытом стала Чернобыльская катастрофа 1986 года, которая произошла недалеко от города, в котором я родился. Это доказательство того, что сложная система, содержащая огромное количество энергии, не прощает просчетов или самонадеянности. Последовательность незначительных событий может перерасти в катастрофу прежде чем кто-либо осознает, что происходит. Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции; это предельное ограничение, за пределами которого задача теряет смысл. Когда последствия физически необратимы, такой подход является единственной приемлемой формой ответственности.

Когда суверенитет становится проблемой

Главный парадокс нынешнего момента заключается в следующем: спрос на международную безопасность еще никогда не был таким высоким, однако институциональная инфраструктура, созданная для ее обеспечения, — нормы, применение полномочий, общие рамки легитимности — еще никогда не была такой слабой. В такой обстановке возникает соблазн рассматривать суверенитет противников как источник нестабильности. В этом эссе утверждается обратное: уничтожение суверенитета не решает проблему безопасности; оно устраняет единственный механизм, с помощью которого проблема может быть решена.

Это государство, общество и политическая воля, которые заплатили ужасную цену. Суверенитет Украины реален. Но безопасность Украины, построенная на постоянном отрицании суверенного влияния России, столь же нестабильна.

Сосед с известными интересами и предсказуемой ценой за свои обязательства представляет собой иное качество безопасности, чем сосед, определяемый реваншизмом или осадой. Устойчивый мир требует суверенитета обеих сторон не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только субъекты могут заключать соглашения, которые имеют силу.

Это не оценочное суждение, а описательное. Россия определила свои жизненно важные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несет ответственность за последствия своих собственных решений.

Нынешний западный дискурс о послевоенной России, при всей его вариативности в политическом оформлении, направлен на одно: уничтожение этого суверенитета или его радикальное ограничение. Логика понятна. Если российский суверенитет воспринимается как угроза, то его устранение, по-видимому, решает проблему.

Включение послевоенных Германии и Японии в западный мир на значительный период привело к искоренению реваншизма среди побежденных держав. Аналогия несовершенна — Россия не является побежденной державой, правительство которой распалось, — но основная надежда остается той же: что страна, лишенная стратегической автономии, в конечном счете примет правила тех, кто лишил ее.

Такой подход является глубоко ошибочным. Суверенитет является необходимым условием любой стабильной архитектуры глобальной безопасности. Это не означает, что суверенитет гарантирует стабильность; действия суверенной страны могут повлиять на безопасность других. Но без него такая архитектура невозможна. Прочный мир не может быть заключен с просителем, потому что проситель на самом деле не несет ответственности за свои решения. Любая сделка, заключенная в таких обстоятельствах, не приведет к постоянному миру; только к временной паузе между фазами конфликта.

Несмотря на все их различия в политическом оформлении, каждый из них влечет за собой потерю или урезание суверенитета и, таким образом, разрушает единственный механизм, с помощью которого вообще возможно ответственное поведение.

Первая представляет униженную Россию, остающуюся на периферии Запада. В долгосрочной перспективе это породило бы агрессивный реваншизм. Версальский договор был не установлением порядка, а накоплением отложенной энергии. Россия — не Веймарская Германия, и современный мир не воспроизводит буквально 1920-е годы, но структурная логика сохраняет свою силу: если суверенитет крупной исторической нации нарушается, он редко исчезает. Он возвращается в более опасной форме.

Во втором сценарии Россия оказывается на орбите Китая. На первый взгляд, китайский путь выглядит как простая замена западному: Россия интегрируется в китайские цепочки поставок и получает доступ к рынкам, технологиям и финансированию, а взамен предоставляет сырье, географию и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это напоминает рациональный компромисс. В долгосрочной перспективе это просто меняет адрес зависимости.

Россия, казалось бы, сохранила бы атрибуты великой державы, но на самом деле стала бы внешним контуром китайской стратегии: рынком сбыта для китайских товаров, источником ресурсов, транзитным коридором и буфером, поглощающим давление, направленное на Пекин. Россия рискует занять положение, структурно схожее с тем, которое Украина занимает для Запада: это спорная зона, где более крупные игроки делают свои ходы. Это не равноценность стран; это логика использования пограничного пространства в интересах другого центра.

Очевидная асимметрия такой связи была бы пагубной: на ее основе легко создать антикитайскую коалицию, у соседей Китая возникло бы беспокойство, а внутри России это в конечном итоге привело бы к необходимости выхода из подчиненного положения. Поведение Китая уже показывает, что он это понимает. Он с готовностью использует свое преимущество, но не стремится довести его до формального вассалитета. А недавний болезненный опыт технологической зависимости от Запада означает, что Россия добровольно не согласится на аналогичную ситуацию с Китаем.

Третий сценарий — это фрагментация России, которая быстро станет неуправляемой. Возникнет борьба за ядерный арсенал, ресурсы, границы и историю. Этот сценарий разрушает сплоченность, которая делает ядерное сдерживание функциональным. Цена, заплаченная в ходе постсоветских конфликтов, включая трагедию в Украине, делает такой исход, на мой взгляд, невозможным.

Последняя возможность для России — превратиться в крепость: закрытую, мобилизованную, находящуюся в постоянной осаде. Технологии, наука, капитал и доверие граждан не растут в условиях постоянного чрезвычайного положения. Такой порядок не прекращает войну; он превращает конфликт из события в способ организации государства.

Формы разные. Системный результат один и тот же.

Почему истощение не является стратегией

Переговоры работают, когда обе стороны верят, что другая сторона способна и желает отстаивать свою позицию до конца. Когда одна из сторон приходит к выводу, что другая блефует или просто неспособна довести дело до конца, она прекращает искать решение за столом переговоров.

Это не является оправданием для какого-либо конкретного применения силы. Это описание того, как на самом деле происходит дипломатический провал: не только из-за недобросовестности, но и из-за потери доверия с обеих сторон. Понимание этого механизма — не то же самое, что одобрение его последствий.

Корни конфликта отчасти кроются в структурном дисбалансе, который сохранялся в Европе после окончания холодной войны: опасения Москвы по поводу безопасности были услышаны, но никогда всерьез не рассматривались. После политических потрясений на Украине в 2014 году Россия пришла к выводу, что дипломатия исчерпала себя, и начала действовать — сначала в Крыму, а затем, восемь лет спустя, в четырех восточных и южных регионах Украины.

По мере того, как война затягивалась, Россия пересмотрела то, что она считала приемлемым исходом. Ее публично заявленные условия сузились до трех: признание территорий, на которые Россия сейчас претендует в соответствии с ее конституцией; правовая защита русскоязычного населения; и официальное обязательство соблюдать нейтралитет Украины.

Запад, тем временем, переосмыслил свою собственную цель. Дискуссия о будущей архитектуре безопасности Европы, которая так и не состоялась по-настоящему, была заменена оперативной целью: истощением. Точное значение этого слова зависит от столицы: одни говорят о снижении военного потенциала России, другие — о сдерживании ревизионизма, третьи — о сигнале потенциальным агрессорам в других местах. На практике война стала инструментом длительного давления на Москву.

Формула «поддерживайте Украину столько, сколько потребуется» удобна тем, что она отодвигает решение сложного вопроса: какой порядок безопасности в конечном итоге должен существовать в Европе и какое место в нем занимает Россия? Географически боевые действия происходят на территории Украины; формально воюют украинцы. Это устраивает Запад: самые тяжелые человеческие и экономические потери приходятся на Украину и Россию, в то время как воздействие на западную экономику, хотя и реальное, оценивается как терпимое.

Вывод Москвы из всего этого однозначен: в нынешних условиях первоначальная цель России — создание нового европейского порядка безопасности, в котором Россия является участником, а не управляемым объектом, — недостижима. Сражения могут быть выиграны или проиграны; война на истощение сама по себе невозможна. Это скорее увековечивает проблему, чем решает ее.

Нынешний формат не может продолжаться бесконечно. Экономически и технологически превосходящая коалиция, поддерживающая армию противника, ограничивая при этом свое непосредственное участие, в конечном итоге уступит место чему-то другому: либо иной и более прямой форме конфронтации, либо политическому урегулированию. Вопрос не в том, наступит ли этот переход, а в том, когда и на каких условиях.

Сдерживание работает не потому, что существует оружие, а потому, что существуют рациональные центры принятия решений, открыты каналы связи и обе стороны понимают, где находятся пределы. Когда доверие рушится и эмоции вытесняют расчет, ядерное оружие перестает быть инструментом сдерживания в качестве последнего средства и превращается в источник постоянного риска.

Любая стратегия, которая рассматривает ядерную эскалацию как управляемое расширение обычного давления, основывается на ложном предположении, что сложную систему можно довести до предела и остановить именно там, где это политически удобно. Реальные системы так не работают.

Не менее важным является направление, в котором применяется суверенитет. Поддерживает ли это общие рамки или разрушает их, определяется, прежде всего, внутренней политикой страны. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории России не может быть решен извне.

То, как Россия проводит свой собственный политический процесс и на какие цели направляет свой суверенитет, — это вопрос, который может быть решен только внутри самой России, без оглядки на внешние предпочтения. Любая попытка управлять этим процессом извне не только обречена, но и контрпродуктивна: она разрушает само условие — суверенитет, без которого устойчивый мир невозможен в принципе. Это нужно принять не из симпатии к России, а из понимания того, что альтернативы этому признанию не существует.

Те, кто строил новую Россию — предприниматели, ученые, художники, спортсмены, профессионалы, которые создавали ее экономику, ее значение, ее репутацию в мире, — в основном считали себя интернационалистами. Это не было ни слабостью, ни наивностью. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука функционирует в соответствии с международными стандартами, технологии поступают из лучших источников, права и обязанности регулируются западным законодательством в западных судах, дети учатся в лучших университетах мира, капитал размещается там, где он защищен.

Этот выбор означал, осознанно или нет, передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что таково было желание. Потому что казалось, что правила нейтральны и доступ открыт для всех.

На протяжении многих лет российские власти предупреждали, что это было ошибкой. Сторонники глобальной интеграции рассматривали это как пережиток советского мышления. Время доказало, что они ошибались не потому, что глобализации не существовало, а потому, что она никогда не была нейтральной.

Они были написаны кем-то в интересах кого-то и могут быть пересмотрены в пользу других по политическому решению. Мой собственный опыт применения западных санкций важен здесь не как личная обида, а как свидетельство того, что инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены; права, которые когда-то считались неприкосновенными, утрачиваются в момент принятия политического решения.

Системный эффект санкций оказался шире, чем их первоначальная цель. Оторванность от глобальных систем — финансовой, технологической, правовой, образовательной — поставила российский креативный класс перед выбором, которого он не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, которого он избегал в течение трех десятилетий: как построить свой собственный мир внутри России, по своим собственным правилам, по своим собственным стандартам.

Но он неизбежен, поскольку глобального мира в его прежнем понимании больше не существует. Те, кто умеет творить, оказываются перед выбором не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, в котором каждый блок устанавливает свои собственные правила. В этих условиях логика созидания направлена внутрь: построить что-то, что будет привлекательным — для тех, кто уехал давным-давно с распадом Советского Союза, для тех, кто уехал недавно, и для русскоязычного мира в целом.

Жесткие ограничения — военное давление, экономические санкции, информационная война — требуют эффективности. А эффективность возможна только тогда, когда все слои общества работают сообща. В каждом из них достаточно мыслящих людей, чтобы признать, что минимальный общий интерес — сохранение суверенитета — совпадает. Во всем остальном можно разобраться между собой.

Для граждан величие страны измеряется не громкостью ее лозунгов, а тем, насколько она защищает интересы своего народа. Люди голосуют ногами и своими жизненными стратегиями. Если стране не хватает суверенитета, она рано или поздно теряет тех, кто способен стать ее ресурсом, а не бременем.

Компании, ведущие международные операции, нуждаются в суверенитете не меньше. Можно создавать сложные структуры собственности и составлять контракты в самых сложных юрисдикциях. Но, в конечном счете, наилучшую защиту контрактов и инвестиций обеспечивает сильное государство, стоящее за ними.

Компании, которые не являются ни американскими, ни китайскими, сталкиваются с неприятными вариантами: предоставлять крупным игрокам ресурсы и рынки в обмен на защиту или соглашаться на роль местного игрока, находящегося под постоянной угрозой со стороны внешних решений.

В XXI веке суверенитет государства имеет прямое экономическое измерение: способность создавать добавленную стоимость в пределах своей собственной юрисдикции и направлять ее на укрепление своего собственного суверенитета, а не чьего-либо еще.

Российское бизнес-сообщество состоит из людей, которые способны не просто выживать в рамках заданных правил, но и изменять саму среду: проектировать и строить новые рынки, отрасли и системы управления.

В последние десятилетия их отбор происходил не по идеологическим соображениям, а через конкуренцию, кризисы и реструктуризацию — отбор тех, кто умеет просчитывать последствия, слышать интересы других и находить приемлемые компромиссы. Их роль в дискуссии о направлении развития суверенитета России не политическая, а творческая; вопрос не в том, кто правит, а в том, что строится.

То же самое произойдет и с другими важными институтами. Как следствие, сама Россия станет другой. Если мы будем стремиться к суверенитету, который создает единство между гражданами и институтами, я надеюсь, что со временем мы исправим все внутренние дисбалансы, за которые мы тоже несем ответственность, благодаря тому факту, что когда-то мы были рады отсутствию самих себя.

Привлекательность предсказуемости

Суверенная Россия не устроит ни одну страну. Но в долгосрочной перспективе это будет выгоднее, чем другие альтернативы. Внешние игроки должны выбирать не между дружественной Россией и враждебной. Это выбор между Россией, поведение которой предсказуемо, и Россией, траектория которой неизвестна. В мире, который формируется сейчас, предсказуемость важнее симпатий.

Мир стоит перед выбором не между любовью к России и ненавистью к ней, не между наказанием и прощением, не между моральной чистотой и политическим цинизмом. Мы находимся между двумя вариантами будущего: одним, в котором крупные державы снова научатся уважать суверенитет друг друга, и другим, в котором каждая из них попытается превратить других в объекты управления. Второй путь уже привел нас сюда.

Только тогда мы сможем задаться вопросом, как мы этого достигли и как изменить мир. Эта работа принадлежит следующему поколению. Наша задача — обеспечить, чтобы им было с чем работать.

Андрей Мельниченко — крупный российский промышленник, находящийся под западными санкциями.