Батальное полотно

Выходит новый исторический детектив Артуро Переса-Реверте

В издательстве "Эксмо" выходит новый роман Артуро Переса-Реверте "Осада, или Шахматы со смертью". В нем испанский мастер авантюрного романа и ретродетектива снова обращается к событиям наполеоновских войн. А именно - к осаде французскими войсками города Кадиса в 1811 году. "Лента.ру" предлагает читателям обзор новой книги и фрагмент из нее.

В своем последнем на данный момент романе Артуро Перес-Реверте снова обратился к тематике, принесшей ему некогда первую славу. То есть к событиям наполеоновских войн, сыгравших в истории его родной Испании не меньшую роль, чем в истории России (хотя и, заметим в скобках, прямо противоположную по направленности: полный провал Наполеона в Испании привел к провозглашению там конституционной монархии). На сей раз в центре повествования - не слишком удачная осада Кадиса, предпринятая французами (то есть формально - марионеточным правительством Жозефа Наполеона, провозглашенного королем испанским) в 1810-1812 годах. Но главная пружина книги - детективная: комиссар местной полиции Тисон пытается вычислить маньяка, зверски убивающего молодых девушек из простонародья.

Вторая часть русского заголовка "Шахматы со смертью" отсутствует в оригинале. Но следует признать, что в данном случае произвол маркетологов имеет определенный смысл. Не потому, что комиссар Тисон делится соображениями о загадочном деле со своим другом профессором Баррулем во время их бесконечных шахматных партий за столиком кафе (сухопутная осада, не подкрепленная морской блокадой, не слишком изменила образ жизни крупнейшего торгового порта). И даже не потому, что французскому артиллеристу Дефоссё, обстреливающему Кадис с другой стороны залива, этот город, раскинувшийся на обособленном полуострове, действительно напоминает шахматную доску.

Дело в другом. Перес-Реверте ведет повествование, как опытный игрок ведет шахматную партию. Взгляд на доску-город "со стороны" испанцев чередуется со взглядом французов. Ходы "короля", то есть главного героя, Тисона, перемежаются движением "королевы", негоциантки Лолиты Пальмы. И всем им попеременно приходится вступать в сложные, не поддающиеся прямому анализу взаимодействия с остальными "фигурами" и "пешками" ­(служанками, компаньонами, капитанами, офицерами, на которых можно рассчитывать, которых нужно опасаться или которыми в определенный момент придется пожертвовать), чтобы окружить таинственного "черного короля" - того самого убийцу, по одним ему известным причинам забивающего своих жертв кнутом до смерти.

Тщательно вычерчивая свои ажурные построения, Перес-Реверте, как обычно, не скупится на краски. Если он описывает офицера, то не забывает про синий мундир с красными обшлагами и отворотами. Если живописует портовые переулки, то упоминает и густой запах рыбы во всех его градациях, от аромата свежего улова до вони протухших остатков. А если разворачивает батальную сцену, то она оказывается наполнена множеством мелких деталей, подобно гравюрам того времени, благо объем книги - свыше семисот страниц - позволяет. Переводчик Александр Богдановский, уже работавший над предыдущими романами Переса-Реверте, как обычно находит точные, звучные слова для передачи и военно-морских терминов парусной эпохи, и доиндустриального, почти деревенского быта. Так что с выходом этой книги можно поздравить не одних только поклонников капитана Алатристе.

Михаил Визель



На шестнадцатом ударе привязанный к столу человек лишился чувств. Кожа на лице стала изжелта прозрачной, голова свесилась бессильно. Свет масляной лампы со стены обозначил дорожки слез на грязных щеках, кровяную прерывистую струйку из носа. Палач на секунду замер в нерешительности, одной рукой держа кнут, а другой обирая с бровей капли пота, от которого уже насквозь вымокла его рубаха. Потом повернулся к человеку, стоявшему позади, у дверей, поднял на него виноватые собачьи глаза. Он и сам похож на сторожевого пса - крупного, хорошей злобности, но туповатого.

Человек в дверях дважды пыхнул сигарой - и раскаленный уголек разгорелся ярче, бросил красноватый отблеск на темный очерк лица.

- Опять не тот... - говорит он.

И про себя добавляет: "Свой предел всему положен". Но вслух не произносит ничего, рассудив, что все равно без толку - не в коня корм. Да, у каждого свой порог, своя точка слома, надо только знать, где она, и уметь подвести к ней. Тонкий нюанс. Угадай, когда остановиться и как. Бросишь на весы на гран больше нужного - и все к черту пошло. Псу под хвост. Зря старались. Только время потеряли. Выпалили вслепую, а настоящую цель, наверно, уже упустили. Пустые хлопоты, даром пролитый пот: этот остолоп с кнутом по прежнему утирает его с бровей, чутко ожидая, прикажут продолжать или нет.

- Дохлый номер.

Агент глядит оторопело, непонимающе. Его зовут Кадальсо. Отличное имя для человека его ремесла. Человек с сигарой в зубах отделился от дверного косяка, подошел к столу, склонился над обеспамятевшим, вгляделся - недельная щетина, короста грязи на шее, на руках и на спине, меж вспухших лиловатых рубцов. Три - явно лишние. Может, четыре.

На двенадцатом ударе все стало ясно, однако следовало все же убедиться непреложно. Впрочем, в любом случае жалоб и нареканий не последует. Нищий как нищий, бродяга с перешейка. Один из того многочисленного отребья, которое войной и осадой занесло в город, как прибоем выносит на песок всякую дрянь.

- Это не он.

Кадальсо моргал, силясь уразуметь. Казалось, было видно, как новое сведение медленно пробирается по чащобам его дремучих мозгов.

- Если позволите, я бы мог...

- Сказано же тебе, болван, - это не он!

И все же, приблизившись совсем вплотную, оглядел арестанта еще раз, внимательно. Полуоткрытые глаза застыли, остекленели. Но жив. Чего-чего, а трупов Рохелио Тисон навидался во множестве, живого от покойника как-нибудь да отличит. Бродяга дышит, хоть и слабо, и на шее, набухнув от того, что голова свесилась, медленно бьется жилка. Склоняясь еще ниже, комиссар принюхался: заглушая вонь немытого тела, витает парной кисловатый запах - обмочился под ударами. И еще - ледяной испарины, что пробирает человека в минуты страха: ее, стынущую сейчас на меловом обморочном лице, никогда не спутаешь со звериным смрадом, которым несет от взопревшего человека с бичом. Тисон, брезгливо сморщившись, попыхтел сигарой, обволокся целым облаком густого дыма, втянул его в ноздри, чтобы заглушить зловоние.

- Очнется - дашь ему какой-нибудь мелочи, - сказал он уже от двери. - И предупреди, чтоб не болтал: вздумает жаловаться - пусть пеняет на себя. Так дешево не отделается, освежуем, как кролика.

Бросил окурок на пол, придавил носком сапога. Взял со стула круглую шляпу с невысокой тульей, трость, серый редингот и, толкнув дверь, вышел наружу, на залитый ослепительным светом берег, вдоль которого в отдалении, за Пуэрта-де-Тьерра, распластался Кадис, белый, как паруса корабля, идущего под вынесенными далеко в море крепостными стенами.

Жужжат мухи. В этом году рано слетелись, на мертвечину.

Тело лежит на прежнем месте, по ту сторону дюны, на гребне которой левантинец взвихривает песок. Стоя на коленях, меж разведенных бедер убитой возится всему свету известная тетка Перехиль, местная повитуха, а в молодые годы - проститутка из квартала Мерсед, давняя и надежная осведомительница комиссара, за которой он давеча посылал в город. Тисон больше доверяет ей и собственному природному чутью, чем безграмотному, продажному, вечно пьяному коновалу, которого полиции положено привлекать себе в помощь в подобных делах. А их за последние три месяца было уже два. Или четыре, если считать трактирщицу, зарезанную мужем, и хозяйку пансиона, которую из ревности убил студент-постоялец. Только зачем же их считать: это дела совсем другого рода, ясные с самого начала бытовые преступления, совершенные, что называется, в состоянии умоисступления, когда человек себя не помнит. Не то с этими девушками. Совсем другая история. Особенная. Ни на что не похожая и довольно жуткая.

- Нет, - говорит тетушка Перехиль, по нависшей тени догадавшись, что у нее за спиной появился Тисон. - Нетронутая. Чиста и непорочна, какой мама родила.

Комиссар вглядывается в лицо погибшей - кляп во рту, спутанные, растрепанные волосы забиты песком. На вид лет четырнадцать или пятнадцать, тощеватая, худосочная. На утреннем солнцепеке кожа почернела и уже немного вздулась, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что представляет собой ее спина, рассеченная кнутом до костей - вон они белеют меж сгустков запекшейся крови и волокон разорванных мышц.

- В точности как в прошлый раз, - заметила Перехиль.

Она одернула на убитой задранную юбку и поднялась, отряхивая налипший песок. Потом подобрала валяющуюся рядом шаль, накрыла истерзанную спину, согнав целый рой обсевших ее мух. Шалька - из тонкой и редкой шерстяной ткани, дешевенькая, как и вся прочая одежда девушки, которую, кстати, уже опознали: это служанка с постоялого двора, что на полпути от Пуэрта-де-Тьерра к Кортадуре. Вчера днем еще засветло вышла оттуда и направилась в город - проведать больную мать.

- А что ваш бродяга, сеньор комиссар?

В ответ Тисон только пожимает плечами. Тетушка Перехиль - крупная, рослая, мужеподобная, на славу вытрепана не столько числом прожитых лет, сколько тяжкой жизнью. Зубы во рту наперечет. Полуседые корни крашеных сальных волос, выбившихся из под черной косынки. Целая гирлянда ладанок и медальонов на шее, длинные четки на поясе.

- Опять не то?.. А орал так, будто это он был.

Под суровым взглядом комиссара она осеклась, отвела глаза.

- Помалкивай, а? Пока сама не заорала.

Повитуха уже сообразила, что лучше прикусить язык: слишком давно уж она знакома с Тисоном, чтобы не понимать, когда он не склонен откровенничать. Вот как сейчас, к примеру.

- Извиняйте, дон Рохелио. Это я так, в шутку...

- С мамашей своей шутить будешь, когда в аду свидитесь. - Тисон двумя пальцами выудил из жилетного кармана серебряный дуро и швырнул его повитухе. - Проваливай.

Перевод с испанского Александра Богдановского