«Он перебрал в тот вечер»

Герман Кох о водопроводе и внебрачном сексе

Фото: Depositphotos

«Это роман об отце, который дружит с гангстером, чтобы произвести впечатление на своего сына-подростка», — так Герман Кох охарактеризовал свой новый роман «Звезда Одессы». Голландский писатель Герман Кох входит в десятку самых читаемых авторов Европы; его роман «Ужин» был переведен на тридцать семь языков, разошелся тиражом в полтора миллиона экземпляров и был экранизирован в его родной Голландии. Голливудская экранизация станет режиссерским дебютом Кейт Бланшетт. Роман «Звезда Одессы» выходит на русском языке в издательстве «Азбука». «Лента.ру» публикует отрывок из романа.

Однажды днем, несколько месяцев назад, Тиция позвонила к нам в дверь; я видел ее уже во второй раз, но все-таки было чего испугаться. Первый раз случился, когда мы только поселились здесь и она пришла представиться — «дочь госпожи Де Билде, которая время от времени привозит ей суп». Суп! Как раз супом и пахло во второй раз, когда она, со своей лоснящейся свинячьей рожей, стояла у нас на лестничной площадке и на повышенных тонах требовала, чтобы я наконец сделал давным-давно обещанный ремонт на первом этаже. Для начала — потолок в ванной. В той, которая находится под нашей ванной. Через щели вокруг нашей ванны вода стекала вниз, и на потолке ванной госпожи Де Билде образовались бурые пятна. А еще требовали починки садовые двери и оседал сарайчик в саду, и не забыть бы, что крыша у него асбестовая. Асбест наносит ущерб здоровью ее матери, когда та убирает в сарайчик садовые инструменты.

Было не слишком трудно изобразить интерес, слушая Тицию Де Билде; мне даже не пришлось притворяться. Я с таким интересом смотрел на ее лицо, что боялся прожечь взглядом дырку в надутой изнутри красно-белой пятнистой коже. Она говорила «асбест» так, будто речь шла о радиоактивных отходах или о венерической болезни, которую можно получить только в результате прямого контакта губ с более интимными частями тела; помню, что я пошире открыл дверь и пригласил ее зайти. Я не знал, что случится, когда она войдет. На мгновение я представил себе черные мясницкие фартуки и пневматические пистолеты, из которых ни о чем не подозревающим свиньям стреляют прямо в голову, прежде чем развесить их на крючьях и потом отправить на разделку; в следующее мгновение я пообещал Тиции Де Билде, что завтра утром, не позже чем завтра утром, я приду посмотреть ванную ее матери.

— И сарайчик тоже? — напомнила она.

Одно это говорило о том, что она мне верит, — по крайней мере, о том, что у нее сохранились остатки доверия ко мне, несмотря на все доказательства противоположного, которые громоздились друг на друга в течение последних пяти лет.

— И сарайчик тоже, — сказал я тихо, борясь с непреодолимым желанием прикоснуться к ней — я не сразу понял, к чему именно (к плечу? к щеке? к чему-то еще?), и это прошло, — но при взгляде на нее я не мог не думать о моменте ее появления на свет, о том миге, когда Тиция Де Билде, еще соединенная пуповиной с плацентой матери, с головы до пят в крови, но с ритмично бьющимся сердцем, пришла в этот мир. О том, как некогда, в далеком прошлом, кто-то радовался ее рождению; в первую очередь сама госпожа Де Билде, но — кто знает? — может быть, и господин Де Билде.

И тут все фантазии прекратились. Существование господина Де Билде вызывало невообразимый ужас: однажды должно было случиться так, что некий мужчина, пыхтя и обливаясь потом, склонился к госпоже Де Билде в возбуждении, которое уже ощущалось через ткань его брюк, что он шептал ей ласковые слова, такие как «сокровище мое», «милая», «мой зайчик», а в это время срывал с себя брючный ремень и расстегивал ширинку со всеми ее отскакивающими пуговицами, как потом освобождал пульсирующий, затвердевающий и налитый кровью член от брюк, в спешке сброшенных на пол, чтобы со стоном раненого зверя мягко опустить его в госпожу Де Билде. Как потом она подбодряла его своим воркованием: «Давай, милый, поглубже... глубже... ребеночка, ребеночка... хочу ребеночка от тебя... от тебя... только от тебя...»

Это требовало усилий; это требовало создания фоторобота — как отца, так и матери. Если взять госпожу Де Билде, то еще можно было с помощью компьютерной техники прокрутить ее изобильное, как именинный торт с кремом, тело на тридцать лет назад и несколькими ударами по клавишам снова превратить ее в юную девушку, ради которой совершенно чужой мужчина когда-то расстегнул штаны. А вот господин Де Билде оставался почти неизвестным; может быть, часть его лица спрятана за черным прямоугольником, чтобы затруднить опознание; в реконструкции зачатия Тиции Де Билде он не более чем статист. У него извиняющаяся улыбка: он перебрал в тот вечер; разумеется, он не хочет признавать девочку своей законной дочерью. Госпожа Де Билде удаляется обратно в Ватерграфсмер и посвящает себя воспитанию дочери. Пока еще не о чем беспокоиться: все новорожденные младенцы безобразны; некоторое время сохраняется надежда. Над колыбелью вешают погремушку. Проходят годы, но уродство остается и даже становится еще ужаснее. Это как старение: если каждый день смотреться в зеркало, оно меньше бросается в глаза. Все дело в мелких изменениях: лицо безобразно, оно остается безобразным, это отталкивает, но к этому привыкают. Так привыкают к отпиленной ноге: рана не заживает, а только перестает кровоточить.

— Я зайду завтра утром, — сказал я. — Приду посмотреть на потолок в ванной и на асбестовую крышу сарайчика.

Я постарался произнести слово «асбестовую» так, чтобы это напоминало не об оральном сексе или радиоактивных отходах, а о чем-то таком, что в мгновение ока можно удалить, как доброкачественный нарост или наполовину отвалившийся ноготь.

— Маме будет приятно это услышать.

Тиция Де Билде смотрела на меня своими жалостливыми маленькими глазками; казалось, она ожидает от меня каких-нибудь еще слов. «Силы небесные, кому пришло в голову назвать это существо Тицией?» — подумал я.

— Тиция...

— Да?

Я взглянул не нее.

— Что «да»? — спросил я.

— Вы сказали «Тиция».

С содроганием я осознал, что попробовал ее имя на язык. Я почувствовал, как вспыхивают щеки, и отступил в дверной проем, туда, где свет от лампы на лестничной клетке не падал на мое лицо.

— Вот и хорошо, Тиция, что вы пришли и рассказали обо всем этом, — быстро проговорил я, начиная закрывать дверь. — Вместе мы все решим.

Не дожидаясь ее ухода, я захлопнул дверь.

А потом? Потом — ничего. Я не пошел вниз любоваться бурыми пятнами в ванной и асбестовой крышей сарайчика ни на следующий день, ни днем позже, и вообще не стал приходить на той неделе. Но через три дня после разговора с Тицией Де Билде я открыл оба крана над ванной и уселся с чашкой кофе в кухне — почитать газету. Стараясь держаться как можно естественнее, я слегка склонил голову к плечу и стал слушать, как журчит вода, струясь по плиткам пола в нашей ванной, а потом устремляясь дальше, через порог, в коридор.

— Что я слышу? — спросил я и отпил еще кофе.

И лишь когда вода дотекла до порога кухни, я вскочил с места.

— Боже мой! — воскликнул я. — Как это возможно?

Шлепая по воде, я добрался до ванной и закрыл краны.

— Боже мой! — воскликнул я еще раз. — Надо же, опять!

Я уже начал загонять воду тряпкой обратно в ванную и тогда услышал первые звуки снизу: хлопнула дверь, потом раздались приглушенные причитания. Из коридора доносился неуклюжий топот, но направление движения оставалось неясным, словно большое, почти слепое животное в темной клетке наталкивалось на все подряд; потом раздался звук, который я не смог определить, — наверное, он был вызван падением ходунка. Тогда же залаяла и собака.

К этому времени я загнал почти всю воду обратно в ванную. Там я принялся сгонять ее к плинтусам и краям ванны, заделанным в кафель, — к тем местам, откуда, по моему разумению, в ванную первого этажа протекло бы больше всего воды. Занимаясь этим, я бросил взгляд на свое лицо в двойном зеркале над раковинами. Это лицо не просто излучало довольство. То, что я увидел в зеркале, больше походило на блаженство — хотя лицо и было взопревшим, но все же на нем читалось блаженство.

— Господин Морман!

Голос доносился из сада. Я подошел поближе к зеркалам; на щеках горел румянец. Я оскалил зубы в теплой улыбке. Потом зажмурился, щелкнул пальцами и вернул лицу серьезность.

— Господин Морман!

Судя по голосу, госпожу Де Билде явно охватила паника. Внизу произошло что-то ужасное. Например, протечка; или еще что-нибудь, не менее жуткое.

— Господи, да как же это могло случиться? — сказал я своему отражению.

Я почувствовал, что сейчас захихикаю, но вовремя овладел собой. Обеими руками я наскоро привел волосы в беспорядок и быстро зашагал к балконной двери.

Она стояла под самым балконом, на ней было темно-коричневое кимоно из ткани, которая идет на домашние тапочки: вроде войлока, но все-таки не он. Я положил руки на перила балкона и уставился на нее.

— Что вы делаете? — кричала госпожа Де Билде. — Внизу льет как из ведра!

Я не готовился, но решение пришло само собой, будто по наитию свыше; я продолжал таращиться на нее, но при этом не говорил ни слова.

— В душевой кабине обвалился кусок потолка! — вопила госпожа Де Билде. — Вы должны сейчас же спуститься! Вы должны посмотреть...

Я все еще хранил молчание. До госпожи Де Билде, очевидно, стало доходить, что я необычным образом реагирую на аварию такого масштаба. Она заморгала глазами, а на лице ее обозначились одновременно неверие и отчаяние. Это был вопрос правильного расчета: в общении двух людей, говорящих на одном языке, был некий временной сдвиг, словно в телефонном разговоре между двумя континентами по спутниковой связи, когда за каждой фразой следует пауза в несколько секунд — и лишь после нее можно отвечать.

— Что вы там стоите? — кричала она. — Вы должны прийти сюда, посмотреть и...

— Это ужасно, — перебил я ее.

Фраза, которую, вообще-то, следовало произнести уже давно и которая не отрицала наличия протечки, снова привела ее в замешательство.

— Вы это говорите, — сказала она. — Это... это...

— Видимо, я заснул. Видимо, так и было. Ванна...

Я сделал вид, будто подыскиваю слова:

— Из ванны стала вытекать вода. Это напоминало Всемирный потоп. Вода текла и текла. Все залило разом. «Господи, да как это могло случиться», — подумал я. И тогда увидел, что дело в ванне. Но было уже слишком поздно.

Госпожа Де Билде уставилась на меня. Я произнес без остановки довольно большой текст, но в самом этом тексте что-то не стыковалось, в нем было нечто искусственное, сочиненное, вроде реплик в плохо написанной радиопостановке. Ритм, в котором я произносил фразы, с паузами в несколько секунд после каждой точки, усиливал сходство с радиопостановкой.

Я видел, что она шевелит губами, но слов не было слышно. Потом она покачала головой. Из открытой кухонной двери вышла пятнистая собака и поплелась по высокой траве к кустам в глубине сада. Будь это радиопостановка, появление собаки было бы точно выверено по времени. Я закрыл глаза, чтобы улавливать только звуки: затрудненное дыхание госпожи Де Билде, шелест листьев вокруг собачьей морды, а вдалеке — гул города, шум поезда, проезжающего по стальному мосту.

Перевод И. Бассиной

Культура00:06Сегодня

Кевин и его мальчики

Кино недели: от малолетних миллиардеров до страдающих секс-роботов