«Разврат, пьянка, совращение девушек» Как «советский Эпштейн» устроил для партийной номенклатуры подпольный бордель с комсомолками

Большая власть пробуждает большие соблазны. Громкое дело скандально известного американского финансиста Джеффри Эпштейна, осужденного за организацию секс-трафика, торговлю людьми и создание сети педофилов, — яркий тому пример. Случались подобные скандалы — правда, куда меньшего масштаба — и в СССР, как бы ни старалась идеологическая машина советского строя изобразить коммунистов пролетарскими вождями без страха и упрека. Обычно все грязные тайны власть предержащих оставались за семью печатями, но кое-что все же просачивалось. Так, в середине 1950-х годов по Москве поползли слухи о подпольном борделе для партийной номенклатуры. Тогдашний лидер партии Никита Хрущев велел соответствующим органам разобраться в этом деле. Как выяснилось в ходе расследования, тайный клуб для свиданий устроил на своей даче в подмосковной Валентиновке писатель и драматург Константин Кривошеин. Туда завлекали студенток философских и филологических специальностей вузов, а также девушек из балетных и театральных училищ. Среди «благородных донов», расслаблявшихся в компании комсомолок, были известные чиновники и партийные работники. Самым высокопоставленным клиентом оказался министр культуры Георгий Александров. О том, как разоблачили «советского Эпштейна» и чем это обернулось для него самого и клиентов его заведения, — в материале «Ленты.ру».

«Уговорил ее поехать к нему»

В феврале 1955 года первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву пришло анонимное письмо, автор которого призывала лидера партии обратить самое пристальное внимание на моральный облик таких «непоследних» людей, как министр культуры Георгий Александров, член-корреспондент Академии наук СССР Александр Еголин и замдиректора Института мировой литературы профессор Сергей Петров. Писала мать 18-летней девушки, которая, по ее словам, попала в большую беду. Женщина рассказала, что подруга познакомила дочь с «одним пожилым, лет 60, человеком, который представился ей писателем Кривошеиным Константином Кирилловичем». После этого, сообщалось в письме, начались походы в кино, встречи в ресторанах, и наконец «он уговорил ее поехать к нему, он "будет читать ей пьесу"».

По словам женщины, она забила тревогу, когда заметила, что дочь забросила учебу и пропадает неизвестно где. Девушке пришлось во всем признаться матери. После этого мать поехала к Кривошеину домой и обнаружила, что живет литератор в «шикарной квартире», отчего «пришла в ужас» и сделала вывод, что «совсем он не писатель».

Рассерженная мать добавила, что квартира Кривошеина, «оказывается, широко известна среди работников искусств и литераторов», которые, по ее словам, используют жилье гостеприимного хозяина в качестве притона и «как-то» оплачивают его услуги.

«Так я ничего, я только гладил...»

Хрущев, прочитав анонимку, поручил во всем разобраться. В ходе расследования выяснилось, что ранее в прокуратуру поступила жалоба еще от одной матери, которая, в отличие от автора письма Хрущеву, не побоялась подписаться своим именем: инструктор по культуре исполкома Пролетарского района Москвы Зинаида Петровна Лобзикова просила спасти свою дочь Алину, студентку балетного училища, которая проводит на даче литератора Кривошеина слишком много времени.

После этого министра культуры и других «благородных донов» вызвали в столичный горком партии, причем сделать им выволочку приехал лично Хрущев. Рассказывали, что он долго распекал провинившихся, а потом поинтересовался у Еголина: «Ну Александров-то мужик молодой, я понимаю. А ты-то в твои годы зачем туда полез?» Еголин попытался оправдаться: «Так я ничего, я только гладил...» После этого молва окрестила данное расследование «делом гладиаторов», а всех причастных к этой истории девушек — «философским ансамблем ласки и пляски имени Александрова».

В итоге вышло целое постановление ЦК партии «О недостойном поведении тт. Александрова Г. Ф., Еголина А. М. и других» от 10 марта 1955 года, где упоминалось только анонимное письмо с подписью «Мать», но не обращение в прокуратуру Лобзиковой. Как было указано в партийном документе, информация о том, «что именующий себя писателем и драматургом К. Кривошеин заманивает к себе и развращает молодых девушек (в том числе дочь автора письма), организовал притон, который часто посещается некоторыми ответственными работниками, в том числе министром культуры Александровым и другими», полностью подтверждается.

Кривошеина в постановлении называют подозрительным человеком, в том числе «в политическом отношении». Указывалось, что в 20-х годах он пробыл пять лет в заключении за спекуляцию, после чего навсегда был лишен права занимать ответственные должности, а заодно «путался с подозрительными иностранцами, намеревался выехать за границу; известен как морально разложившийся человек».

Вдобавок в документе сообщается, что «в последние годы Кривошеин, не являясь членом Союза советских писателей и нигде не работая, примазался к литературной среде, перелицовывая художественные произведения в посредственные инсценировки».

«Несмотря на отсутствие постоянного заработка, Кривошеин содержал в Москве квартиру из трех комнат и большую дачу с роскошной мебелью, коврами, дорогими картинами и т. п. В настоящее время Кривошеин арестован», — говорилось в постановлении.

К слову, Кривошеина нельзя назвать таким уж проходимцем от литературы, «именующим себя писателем и драматургом», как сказано в постановлении ЦК и в анонимном письме матери, послужившем толчком к раскручиванию этой истории. Особыми талантами он, возможно, и не обладал, но был в те годы достаточно известным участником литературного процесса. Его пьесы пользовались спросом в провинциальных театрах и в художественной самодеятельности, переводились и ставились в странах социалистического лагеря. Причем на последнее, надо отметить, вряд ли могла повлиять протекция министра культуры. Вдобавок некоторую известность ему принесли инсценировки классиков — Чехова, Салтыкова-Щедрина, Мамина-Сибиряка.

«Провел у него выходной день со своей близкой знакомой»

Как и Эпштейн, его советский предтеча Кривошеин тоже пострадал больше всех остальных, чьи имена всплыли в ходе разбирательства. Он единственный получил тюремный срок — правда, не за организацию борделя. Основным источником дохода литератора было, конечно, не творчество и даже не содержание притона, а прибыль от скупки и последующей перепродажи антикварных картин, что в прогрессивном социалистическом обществе порицалось и наказывалось по уголовной статье за спекуляцию. В частности, в том же постановлении ЦК КПСС указано, что «заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС т. Кружков В. С., познакомившийся с Кривошеиным в августе 1954 г. по рекомендации Александрова, (...) три-четыре раза был у него [Кривошеина] на квартире и на даче, причем один раз провел у него выходной день со своей близкой знакомой».

Другие фигуранты «дела гладиаторов» тюремного наказания избежали. В частности, Георгий Александров лишился поста министра с формулировкой «как не обеспечивший руководство Министерством культуры» и был отправлен в Минск, где продолжил занятия марксистской философией в должности заведующего сектором в Институте философии и права Академии наук БССР.

Остальные «гладиаторы» тоже были сняты со своих постов и сосланы. Например, члена-корреспондента АН СССР и бывшего заместителя заведующего отделом ЦК КПСС Владимира Кружкова отправили в Свердловск, где он стал главным редактором областной газеты «Уральский рабочий». Тяжелее всех перенес позорную выволочку Александр Еголин, который незаметно пропал из научного сообщества и с тех пор часто и подолгу болел. Спустя четыре года он скончался в санатории, где пытался поправить здоровье.

С другой стороны, были и те, кто вышел сухим из воды. Например, профессор Сергей Петров не пострадал вовсе и уже в 1957 году благополучно защитил докторскую диссертацию.

Суд «товарищей»

Под аккомпанемент кампании в защиту общественной морали товарищи по партии пытались припомнить «гладиаторам» старые обиды, которых — как товарищей, так и обид — было предостаточно, поскольку Александров, Еголин, Кружков и их соратники долгие годы проводили в жизнь политику партии в идеологической сфере. Но попытки исключить их из КПСС как морально разложившихся были пресечены сотрудниками аппарата ЦК, где справедливо опасались, что, если позволить наказывать партработников за подобные провинности по всей строгости, начнется цепная реакция и страна может остаться без руководящих кадров. О том, какие эмоции у «товарищей» вызывало падение Александрова, Еголина и других «гладиаторов», можно судить, например, по записям из дневника детского писателя Корнея Чуковского, которые еще в советские годы были опубликованы в полном собрании сочинений литератора.

Даже несколько лет спустя, когда скандал уже порядком подзабылся, а про его фигурантов, сосланных кто куда, уже никто не вспоминал, Чуковский не успокоился. 8 мая 1959 года он написал в своем дневнике: «Умер Еголин — законченный негодяй, подхалим и — при этом бездарный дурак. Находясь на руководящей работе в ЦК, он, пользуясь своим служебным положением, пролез в редакторы Чехова, Ушинского, Некрасова — и эта синекура давала ему огромные деньги, — редактируя (номинально!) Чехова, он заработал на его сочинениях больше, чем заработал на них Чехов. Он преследовал меня с упорством идиота. Он сопровождал Жданова во время его позорного похода против Ахматовой и Зощенко — и выступал в Питере в роли младшего палача — и все это я понял не сразу, мне даже мерещилось в нем что-то добродушное, только года два назад я постиг, что он беспросветная сволочь. Его "работы" о Некрасове были бы подлы, если бы не были так пошлы и глупы. Странно, что я понял это только в самое последнее время, когда он явился ко мне с покаянием, говоря, что он лишь теперь оценил мои "труды и заслуги"».

Казалось бы, при чем здесь Маленков?

Скандал с «делом гладиаторов» произошел почти сразу же после отставки председателя Совета министров СССР Георгия Маленкова — главного соперника Никиты Хрущева в борьбе за власть. По чудесному совпадению все «гладиаторы» в той или иной мере были креатурами как раз Маленкова. Скорее всего, Александров и его команда прекрасно понимали политическую подоплеку дела. Более того, к этой истории пытались прицепить даже тех людей экс-премьера, которые в борделе Кривошеина вообще не появлялись.

Например, не был замечен среди «гладиаторов» давний соратник и сослуживец Александрова Константин Кузаков, который начал работать с ним еще в довоенные годы, а в 1955-м был начальником Главного управления кинематографии Министерства культуры. Однако его все равно обвинили в том, что он давал главные роли актрисам, к которым был неравнодушен министр. Прежде всего имелась в виду Алла Ларионова, упоминавшаяся в анонимном письме Хрущеву. Кузаков сумел документально доказать, что это ложь. В итоге сотрудники ЦК придрались к недостаткам в его работе, которые были характерны для любого советского ведомства: «До сих пор не утвержден тематический план производства фильмов на 1955-1956 годы. Не утвержден план выпуска в 1955 году научно-популярных и хроникально-документальных фильмов, обсуждение которого в течение нескольких месяцев переносилось».

Несмотря на явную надуманность обвинений, Кузакова все равно отправили в отставку и, видимо, в качестве компенсации назначили главой издательства «Искусство». А Аллу Ларионову, которая спустя три с половиной десятилетия стала народной артисткой РСФСР, отстранили от работы в кино — правда, временно.

«Меня записали, мягко говоря, в воздыхательницы министра культуры Александрова. Заговорили, что это он пробил мне роль в нашумевшем фильме "Анна на шее". Потом Александрова сняли "за аморальный образ жизни". Говорили, что у него был гарем из артисток. К этому гарему приписали и меня. И запретили сниматься в кино», — объясняла актриса.

Судьбы самих «гладиаторов» сложились по-разному. Александров всего на два года пережил умершего в 1959 году Еголина, хотя был на 14 лет его моложе. Возможно, именно поэтому в том же 1961 году вернули из Свердловска в Москву Кружкова, которого назначили директором Института истории искусств Министерства культуры СССР. Легко отделавшийся Петров, который спустя два года после скандала защитил докторскую, благополучно продолжил карьеру литературоведа и в 1964 году стал профессором МГУ имени М. В. Ломоносова.

Гораздо хуже все закончилось для Зинаиды Петровны Лобзиковой, которая, пытаясь спасти свою дочь, обратилась в прокуратуру и не побоялась подписаться своим именем. Такая смелость дорого ей обошлась: на нее было совершено нападение, через некоторое время после этого она скончалась в больнице.