Полет в космос изменил не только мировую космонавтику, но и полностью перевернул жизнь космонавта Юрия Гагарина. После полета он моментально превратился в национального героя, с которым мечтали познакомиться мировые лидеры, звезды кино и музыканты. Все эти перемены первый человек в космосе ощутил уже при приезде в Москву, спустя все пару дней после своего легендарного полета. Об этих днях подробно рассказывает биограф Лев Данилкин в своей книге «Гагарин». «Лента.ру» с разрешения издательства «Альпина нон-фикшн» публикует отрывок.
* * *
Персональный лайнер, набитый командованием и журналистами, эскорт из семи самолетов-истребителей, пролет над Кремлем, встреча на летном поле с политбюро и Кабинетом министров в полном составе, проезд с кортежем из семнадцати мотоциклов в открытом лимузине сквозь толпы приветствующих, прием в Георгиевском зале, награждение "Золотой Звездой" Героя…
Сын Хрущева утверждал, что встречу Гагарина целиком придумал Никита Сергеевич; но сыграла, конечно, свою роль и сталинская традиция чествования вернувшихся героев — челюскинцев и их спасателей (среди которых был Каманин), папанинцев, Чкалова, Байдукова и Белякова и других.
Петр Воробьев, летчик самолета, утром 14 апреля доставившего Гагарина из Куйбышева в Москву, был одним из тех, кто выпускал космонавта на трап: "Застегнут. Галстук вроде нормально — а на ботинки не обратил внимания. Дверь открыл — он пошел — идет по трапу — я глянул сзади — смотрю: у него шнурок вот так ходит правый. Меня аж пот прошиб".
Гагарин знал, что ему предстоит долгий трудный день.
Фото: Александр Сергеев / РИА Новости
От трапа самолета к трибуне вела красная ковровая дорожка — "длинная-предлинная". Довольно быстро выяснилось, что пройти ее — под взглядами первых лиц государства и камерами — будет нелегко:
«Вот сейчас наступлю на него и при всем честном народе растянусь на красном ковре. То-то будет конфузу и смеху — в космосе не упал, а на ровной земле свалился...»
"Чертов шнурок, — продолжает Воробьев, — полностью был распущен, вот так телепался. Он заметил — и замедлил движение, приостановился. У меня аж сердце екнуло — сейчас станет завязывать, а на него ж весь мир смотрит, дорожка красная сто метров длиной. Он с трапа когда сходил — он [шнурок] бьет по ногам. А он пошел строевым".
"И все мы, — рассказывает будущий биограф Гагарина Ярослав Голованов, — замерли не дыша, беззвучно молясь всем богам:
"He упади!" A он шел и шел"
Не запаниковал, не остановился, не грохнулся, отрапортовал; так проблема с развязавшимся шнурком превратилась в преимущество: с "автоматом" уж точно не могло произойти ничего подобного, а тут — сразу видно, что обычный человек, с кем не бывает.
Удостоверившись, что Гагарин публично заявил о готовности "выполнить любое задание партии и правительства", Хрущев снял перед Гагариным шляпу, обнял его и трижды поцеловал. Кажется, они оба понравились друг другу еще по телефону — и личное знакомство укрепило эту взаимную симпатию. “Человек искренний, увлекающийся и не злой”, полагают компетентные наблюдатели, Хрущев относился к Гагарину не только как к важной шестеренке в своем идеологическом механизме, но еще и “по-отечески любил этого ясноглазого парня, который оказался таким молодцом”.
Что касается космических успехов СССР — воплощением которых оказался Гагарин, то Хрущев по-настоящему упивался ими (и, надо сказать, модернизация армии за счет “перехода с бомбардировщиков на ракеты” во многом его личная заслуга; то же касается управления ВПК в период холодной вой ны — Хрущев, несомненно, был весьма компетентным руководителем) — и в особенности унижением Америки.
Еще в ноябре 1957 года он травил на собраниях партактива анекдоты, услышанные от “дипломатов одного буржуазного государства”: “Летит спутник над Лондоном и над Парижем и издает звуки пик-пик-пик. Летит дальше над Америкой и начинает — ха-ха-ха”
Теперь в его распоряжении оказался передатчик нового поколения; Гагарину — от какой там птицы, говорите, произошла его фамилия? — предстояло назубок выучить этот текст — и транслировать его еще громче, еще ядовитее, еще заливистее.
“Отчеканив свой рапорт, — рассказывал Гагарин Ярославу Голованову, — он в ту же секунду погрузился в какую-то прострацию, как бы в сон. Чувство это усиливали лица вождей, которых он знал по портретам, но не воспринимал как живых людей, и которые с интересом рассматривали его теперь, а многие — радостно целовали. «Это Брежнев, это Козлов, это Ворошилов, Микоян…» — отмечал он про себя, но все эти знакомые незнакомцы были гораздо ближе к миру сна, чем реальной жизни”.
После вельмож и военачальников дошла очередь и до родственников — о перспективе встречи с которыми здесь Гагарин, похоже, и не догадывался: “Он как-то смущенно подошел к жене, обнял ее, ткнулся носом в Валину шею…”
“Целуя родных, не понимал, как попали они сюда, ведь они жили в Гжатске, как оказалась здесь Валя, мелькнула даже мысль: «А на кого же она оставила девочек…»”
Затем они сели в семиместный ЗИЛ‑111B-кабриолет — то есть сели Хрущев и Валентина, а Гагарин, “в традициях американских конфетти-парадов”, поехал стоя, на манер принимающего парад генерала. “Если сейчас вы посмотрите кадры, то Хрущев там еле угадывается на заднем сиденье” — но “явно наслаждался триумфом и воспринимал первый полет в космос как свой политический успех, но при этом уже не возвышался над «героем дня»”.
Люди с цветами и плакатами там и сям попадались на обочинах уже на Киевском шоссе, но на Ленинском проспекте — где ЗИЛ по мере продвижения к центру сбросил скорость с 60 километров до пяти — началось нечто невообразимое.
Фото: Кулешов Николай / ТАСС / Legion-Media
“Пробиться на балконы домов, мимо которых пролегал путь торжественного кортежа, было потруднее, чем получить билеты на самый популярный спектакль. Никто не прогонял ребятню с крыш, деревьев и заборов. Приветствия были и на огромных полотнищах, и на листках бумаги:
«Наши в космосе!», «Ура Гагарину!», «Здравствуй, Юра!»
Взрыв патриотической гордости рождал радость и веселье, душевную раскованность и легкость. Сказать коротко, это было счастье”.
“Фонарные столбы вдоль проспекта были пронумерованы и расписаны между предприятиями и организациями. <…> Откуда брались в руках у москвичей флажки и цветы — раздавали, что ли? Но встречать космонавтов на Заре космической эры люди выходили сами. И народу всегда было видимо-невидимо”.
Словно гигантского портрета на Историческом было недостаточно, “у центра Красной площади, на Лобном месте, декораторы соорудили устремленную ввысь 22‑метровую космическую ракету”.
Фото: Михаил Озерский / РИА Новости
<...>
“Само празднование началось примерно с 11 утра — юноши и девушки 15–17 лет танцевали на улицах, кричали и маршировали. Затем на грузовиках стали подвозить еще людей, и пешком они тоже прибывали — и задолго до начала площадь оказалась заполнена толпой”.
Опрошенной корреспондентом Los Angeles Times иностранной студентке- туристке Арлен О’Коннелл, умудрившейся 14 апреля 1961 года оказаться в Москве, удалось точно подметить неоднородность реакции населения на полет — и выявить часть общества, которая воспринимала себя как целевую аудиторию Гагарина — и стала его социальной базой: “Подлинный энтузиазм проявляли юноши и девушки и образованная часть населения”, тогда как “крестьяне, а также люди пожилые и необразованные” не обращали на парад внимания и “попросту занимались своими делами так, как будто ничего и не происходит”.
“Похоже, они не вполне в состоянии уловить, в чем, собственно, состоит значимость полета”
Впрочем, как всегда, жизнь оказывается богаче наших о ней представлений — и хорошую иллюстрацию этого тезиса мы найдем, если посмотрим, что происходило в те апрельские дни в Гжатске.
Анна Тимофеевна Гагарина, утром 12‑го узнав о полете сына от невестки-радиослушательницы, инстинктивно поняла, что нужнее сейчас в Москве: “Накинула телогрейку и побежала на железнодорожную станцию. Не помню, как добежала. Одно только сверлило голову: скорее к Вале! Юра просил ей помочь! Вот он что имел в виду! Скорее к Вале, к их детишкам…” Упоминание о телогрейке кажется скорее фигурой речи, синоним “впопыхах”, “наспех”, однако это иллюзия: Анна Тимофеевна пришла на вокзал буквально “в халате, в домашних тапках, поверху телогрейка”; о шоке, в котором она находилась, свидетельствует и то обстоятельство, что она забыла в кассе сдачу с десяти (новых уже, послереформенных!) рублей — но не находила в себе сил даже вернуться к окошечку.
Уже по дороге она была поражена количеством смеющихся людей — а на Белорусском вокзале куча людей размахивала плакатами “Ура Гагарину!” и радостно вопила: “Приземлился! Ура! Прилетел!”
Заплакав от избытка чувств, она спустилась в метро; там ее принялись утешать: не время лить слезы, “человек поднялся в космос! Знаете? Его зовут Юрий Гагарин. Запомните!”
Что касается ее мужа, Алексея Ивановича, то он в достопамятное утро шел в сторону реки Гжать, чтобы, переправившись на другой берег, поучаствовать в строительстве частного дома в составе бригады шабашников.
Юрий Гагарин с супругой Валентиной и дочерьми Леной и Галей в своей квартире
Фото: РИА Новости
У пристани плотника настиг незнакомый мужчина, чья речь о преодолении небесной тверди показалась Алексею Ивановичу неадекватной — особенно когда тот полез целоваться. Впоследствии выяснилось, то был секретарь гжатского горкома партии; он и снабдил, заимообразно, “отца всемирного героя” необходимой для приобретения праздничной снеди суммой. Современники вспоминают, что в дальнейшем к новому статусу — и своего, и сына — Алексей Иванович относился с простительным наиближайшему родственнику скепсисом:
“Да какой он герой? Вот собаку послали в космос, так почему ей Героя не дадут? Обычный парень, как все…”
“Перигей я, конечно, понимаю. А что он еще в каком-то апогее был — не укладывается. И что Юрка за один час всю Землю облетел, не верю. Не мог он всю Землю. Мне вон, чтобы на шабашку добраться, и то полтора часа надо. А она вон — рядом”. Впрочем, на язык ТАСС эти монологи переводились в несколько ином ключе: “Родительское спасибо тебе, сынок, от всей семьи нашей, от твоих земляков-гжатчан… Продолжай и дальше высоко держать знамя Страны Советов, вырастившей и воспитавшей тебя” и т . п.
Менее расторопные — или рангом пониже — московские журналисты атаковали тем временем братьев и сестер Юрия Алексеевича.
Валерий Дранников, легендарный репортер, взявший первое интервью у Валентина, вспоминал, что его информант сам страдал от нехватки сведений: особенно беспокоил его касающийся брата вопрос — “Он теперь с бабами сможет?”
К слову сказать, вопрос этот будет волновать далеко не только В . А . Гагарина. Так, один из свидетелей, в 1964 году наблюдавших за пребыванием в Норвегии Ю . Гагарина и В . Быковского, рассказывает, как кто-то из публики спросил: “Ну а как там в космосе, насчет этого, ну как его…” В зале вначале раздался взрыв хохота. Потом публика притихла и с напряжением стала ждать ответа. В . Ф . Быковский, сделав небольшую паузу, как бы что-то обдумывая, улыбнулся и ответил: “Да так же, как и на Земле”.
Многие, раз уж на то пошло, любопытствовали, влияет ли полет в космос на репродуктивные возможности человека. Когда у Титова в 1963 году родилась дочка, о чем писали иностранные газеты? Правильно: “Voler ne rend pas sterile” — полеты в космос не делают мужчину бесплодным.
Особенно лакомым куском для прессы, естественно, была “жена астронавта”
Поначалу власти перестраховались — мало ли что она наплетет, и по чьему-то приказу Валентину Ивановну с детьми заперли в квартире — в информационном вакууме. Здание меж тем уже осадили журналисты; они уже привязали было веревку к крыше, чтобы спустить по ней человека на заветный балкон, и если бы не охранник…
В какой-то момент шлюзы все же открылись — и в квартиру хлынули корреспонденты “от «Мурзилки» до «Правды»: фотографии со стен срывают, интервью берут. Валентина не может покормить грудью ребенка”.
К счастью, на помощь явились товарищи Гагарина, которые — не объясняя, кто они, но одетые в красноречивые летные куртки — выпроводили всех посторонних.
Уже через несколько часов карантин был снят, и Валентину Ивановну с детьми эвакуировали в Москву на встречу с Юрием Алексеевичем.
Воспользовавшись отсутствием семьи, власти, будто крутанув поворотный круг на сцене, полностью поменяли декорации: из двухкомнатной квартиры Гагарины, сами о том не зная, переехали в четырехкомнатную того же дома: она сложилась из “трешки”, где раньше жили космонавты- холостяки Иван Аникеев, Валерий Быковский и Дмитрий Заикин, и еще одной смежной квартиры в другом подъезде; стену между ними сломали.
Вскоре место строителей заняли служащие доставки в военной форме.
В секретном перечне “подарков Ю . А . Гагарину” (Распоряжение Совета Министров СССР от 18 апреля 1961 года) упоминаются автомашина “Волга” (черная, естественно; “только Юрий сел за руль, как машина «уткнулась» в водосточную трубу. Его товарищ только засмеялся, выгнал Юру с водительского места и сам сел за руль”), телевизор “Рубин”, радиола “Люкс” и еще несколько небрендированных электро-приборов (стиральная машина, холодильник, пылесос), единиц мебели(меблировка спальни, столовой, детской, кабинета, кухни; ковровые дорожки; пианино) и домашнего текстиля (постельное белье — шесть комплектов. Одеяла — две штуки).
Юрий Гагарин после приземления, 12 апреля 1961 года
Фото: Александр Сергеев / РИА Новости
Помимо товарной составляющей премии, возникла, ожидаемо, еще одна — которая вызывала нездоровый интерес советских шутников всех мастей:
“Куда сел Юрий Гагарин, возвратясь из космоса? На кучу денег”
Действительно, самому Гагарину пришлось экстренно распихать по карманам 15 тысяч новых рублей; его родителям, двум братьям и сестре вручили пачки потоньше — по тысяче рублей.
Несмотря на то, что на пресс-конференции на вопрос, много ли он зарабатывает и стоит ли быть космонавтом, Гагарин ответил — “Если ради денег, то настоятельно советую: не стоит”, зарабатывал он и после полета, по советским меркам — и уж тем более по сравнению с самим собой — дополетным, весьма прилично; так что и четыре года спустя по стране циркулировали остроты насчет “кинотеатра имени Гагарина” — с утренним сеансом “Два гроша надежды” и вечерним — “Бешеные деньги”.
Так или иначе, к утру 14 апреля все семейство Гагариных, к их изумлению, в полном составе было переправлено в Москву, снабжено казенной “экипировкой” — и на протяжении суток участвовало в самых престижных мероприятиях, какие только проводились в стране.
Документ, где перечисляются символы статуса, которыми государство наделяет Гагарина и его семью, любопытен сразу в нескольких отношениях: как аусвайс в мир социалистической элиты; как примета эпохи: свидетельство поощряемого сверху здорового, “каждому по потребностям”, консьюмеризма; наконец, просто как прогулка по музею дефицита 1960‑х.
Итак, Гагариным привалило.
Ему:
Пальто демисезонное.
Пальто легкое летнее.
Плащ.
Костюм — 2 (светлый и темный).
Обувь — 2 пары (черные и светлые).
Рубашки белые — 6 штук.
Носки — 6 пар.
Шляпа — 2.
Белье нижнее шелковое — 6 пар.
Трусы, майки — 6 пар.
Платки носовые — 12 штук.
Галстуки — 6 штук.
Перчатки — 1 пара.
Электробритва — 1.
Два комплекта военного обмундирования (парадное и повседневное).
Чемоданы — 2.
Ей:
Пальто демисезонное.
Пальто летнее.
Платья — 3.
Черный костюм.
Шляпы — 2.
Гарнитуры — 6.
Чулки — 6 пар.
Туфли — 3 пары.
Сумки дамские — 2.
Перчатки — 2 пары.
Косынки — 2 (шерстяная и шелковая).
Блузки — 2 штуки.
Кофта шерстяная — 1 штука.
Детям:
Кровать детская.
Детская коляска.
Пальто — 2 (зимнее и летнее).
Шапочки — 2 (зимняя и летняя).
Обувь — 4 пары.
Белье — 6 пар.
Куклы, игрушки.
Детское приданое.
<...>
Сам Гагарин впоследствии нередко размышлял о природе своей славы и способе распорядиться ею; по-видимому, его беспокоил определенный дисбаланс между масштабами поступка и его информационных последствий: “Недавно мне довелось где-то прочитать такую мысль: «Лучше быть заслуживающим почестей, но не получать их, чем пользоваться ими незаслуженно». Здесь очень верно указывается на то состояние, которое так нередко приходится в какой-то мере испытывать. И после короткого молчания добавил: — Во всяком случае мне”.