23 апреля 2026 года — старт продаж нового романа Виктора Пелевина «Возвращение Синей Бороды», в котором классик современной литературы осмысляет «дело Эпштейна» и пытается найти объяснение, почему богатые, влиятельные и титулованные из века в век ищут того же, что любой смерд без труда находил на сеновале. Роман читала литературный критик Наталья Кочеткова.
Признак «вывихнутого времени», если говорить словами Шекспира, подхваченными Жаком Деррида, — это когда все идет не так, как ожидалось, не по плану. Этой весной удивил даже Виктор Пелевин, который приучил читателей к тому, что из года в год выпускает свой следующий новый роман осенью. Внезапно после привычного сентябрьского релиза спустя полгода вышла еще одна книга, причем не сборник короткой прозы, а полноценный эпос.
Впрочем, формально книга состоит из трех неравных частей. В центре повествования первой — Константин Голгофский, философ, историк и писатель конспирологического склада, уже знакомый читателям по сборнику 2019 года «Искусство легких касаний». История начинается с того, что Голгофский, практикуя холотропное дыхание на своей подмосковной даче, внезапно осознает себя реинкарнацией средневекового французского аристократа Жиля де Рэ.
Исторический Жиль де Рэ был соратником Жанны д’Арк, маршалом Франции, но вошел в историю как серийный убийца детей и прототип сказочной Синей Бороды. Голгофский, однако, покопавшись в памяти француза, не находит там вины за прошлые преступления, что наводит его на мысль, что де Рэ оклеветали. Именно это запускает механизм расследования, в ходе которого историк пытается доказать, что сознанием Жиля де Рэ управляли некие посторонние сущности.
Жиль де Рэ
Изображение: Public Domain / Wikimedia
В результате интенсивных поисков и некоторых умозаключений Голгофский выходит на советско-израильского физика Женю (именно так) Эпштейна, который сумел соединить теорию мультивселенных Хью Эверетта с мистическими учениями Георгия Гурджиева и создать технологию, которая позволяет перемещать во времени человеческое сознание.
О технологии становится известно спецслужбам и британским аристократам-оккультистам. От щедрого предложения последних Эпштейн не смог отказаться, и в результате революционное изобретение начинает использоваться для праздных путешествий во времени, извращенных кровавых оргий в замках XV века и на вилле римского императора Тиберия.
Вследствие безудержных экспериментов пространственно-временной континуум повреждается, а гениальный ученый Женя Эпштейн постепенно превращается в Джеффри Эпштейна — американского финансиста и осужденного преступника, чей остров стал символом разврата мировых элит.
Джеффри Эпштейн
Фото: Rick Friedman / Corbis via Getty Images
Заканчивается все, понятно, плохо
Таким образом, если Деррида использовал метафору «вывиха времени» для описания социального или онтологического кризиса, то в мире Пелевина это результат конкретных лабораторных действий конкретных людей. Эксперименты по перемещению сознания во времени, которые проводит Эпштейн, и реинкарнации, которые переживает Голгофский, напрямую нарушают ткань реальности. Время в романе портится от вмешательства человека, что приводит к катастрофическим последствиям.
Фото из «досье Эпштейна»
Фото: Jonathan Ernst / Reuters
Вторая часть книги представляет собой повесть «Пирамида Авраама». В ходе беседы расхитителя гробниц с создателем пирамиды Маслоу герои вступают в интимные отношения сначала с овцой, а потом с ослицей (то ли оммаж Апулею, то ли отблеск «Черного зеркала»).
Документы из дела финансиста и сексуального преступника Джеффри Эпштейна
Фото: Jonathan Ernst / Reuters
И наконец, третья — поэтическая миниатюра «Песня о Пингвине», ответ ритмизованному спору горьковских птиц, в котором правда и симпатии Пелевина на стороне разумного Пингвина, а не мятежного Сокола. При этом, как это обычно бывает у Пелевина, важная часть смысла находится за пределами сюжетной канвы: в форме повествования и в лирических отступлениях.
Стеб Виктора Олеговича над критиками стал уже не просто отличительным знаком его прозы, а чем-то вроде водяных знаков: имена меняются — прием остается
На этот раз автор не только привычно не смог удержаться от нападок на литературных обозревателей, но и зашел на территорию кинокритики, снова сделав имена узнаваемыми, а намеки прозрачными.
Но интересно другое. Первая, самая обширная часть книги стилизована под «краткий пересказ» многословного труда, написанного самим Голгофским. Это позволяет рассказчику не только иронизировать над стилем и идеями героя, но и создать галерею отражений: если рассказчик уже отреферировал и отрецензировал болтливый опус Голгофского, то критикам Пелевина придется писать рецензию на рецензию. То есть довольствоваться не реальностью, а тенями от нее на стенах пещеры, пользуясь образом любимого Пелевиным Платона.
Виктор Пелевин на литературном симпозиуме в Токио
Фото: Владимир Солнцев / ТАСС
Платоновский же диалог, опять же часто автором используемый, таким образом, выходит за пределы книги и становится уже не способом взаимодействия героев и двигателем повествования, а превращается в развернутый монолог рассказчика (автора?), адресованный читателю.
И кажется, еще никогда постмодернист Пелевин с вечным ироничным прищуром и неизменной фигой в кармане не был так эмоционален и прямолинеен, как в отповеди Пингвина Соколу:
«Нет в мире смысла, нет в мире сути — есть хитрость речи и подлость духа. Все остальное — лишь солнца блики на гильотины ноже кровавом. Ни зги не видя, не слыша Неба, как можно звать на погибель малых?
Не мы решаем, где грянет буря, одно мы можем — не делать злого. Мы не изменим устройство мира, но есть дорога к освобожденью. Его природу понять пытаться и устремляться к великой цели, тщету увидев земного тленья — вот мудрость жизни, безумный Сокол»
Впрочем, можно было бы привести и более красноречивые и доходчивые цитаты из речи Пингвина, но их не пропустит Роскомнадзор.