Новости партнеров

«Вы уволены, прошу не рассчитывать на хорошие рекомендации»

Жозе Сарамаго о сложностях нахождения общего языка с начальником

Кадр: Will Steacy

Жозе Сарамаго — один из крупнейших писателей Португалии, лауреат Нобелевской премии по литературе, автор знаменитого «Евангелия от Иисуса». Герой его романа «История осады Лиссабона» Раймундо Силва — корректор. Готовя к печати книгу по истории осады мавританского Лиссабона в ходе реконкисты XII века, он вставляет в ключевом эпизоде лишнее отрицание. И выходит так, будто португальская столица была отвоевана у мавров без помощи крестоносцев. И вот уже история — мировая и личная — течет по другому руслу, а сеньора Мария-Сара, поставленная присматривать над корректорами во избежание столь досадных и необъяснимых ошибок в будущем, делает Раймундо неожиданное предложение. На русском языке роман выйдет в издательстве «Азбука». «Лента.ру» публикует фрагмент текста.

Секретарша отступила в сторону: Входите, и закрыла дверь. Раймундо Силва сказал: Здравствуйте, и двое сидевших в кабинете ответили: Здравствуйте, а третий, то есть главный редактор, ограничился лишь: Садитесь, сеньор Силва. Лев тоже сидит и смотрит, и мы вправе предположить — смотрит и облизывается и щерит клыки, оценивая, насколько плотна и вкусна плоть этого бледного христианина.

Раймундо Силва садится нога на ногу, но тотчас расплетает ноги и в этот миг понимает, что женщина, сидящая слева от главного редактора, ему неизвестна. Справа-то — начальник производственного отдела, а вот ту, что слева, он никогда прежде не видел в издательстве. Кто бы это мог быть. Он незаметно рассматривает ее, но редактор спрашивает: Вам известно, по какой причине мы вас пригласили. Примерно. Сеньор генеральный директор хотел лично принять участие в разбирательстве, но срочное дело в последнюю минуту помешало ему присутствовать. Он помолчал, давая Раймундо Силве время попенять немного на свой жалкий жребий, посетовать, что потерял возможность быть лично допрошенным сеньором генеральным директором, но, поскольку корректор молчал, впервые позволил себе сдержанно-раздраженные интонации, смягченные, впрочем, примирительным смыслом слов: Мы благодарим вас, сказал он, за то, что признали свою ответственность, тем самым избавляя нас от очень неприятной ситуации, к которой привели бы запирательства или попытки оправдать ваш поступок.

Раймундо Силва подумал, что теперь, наверно, от него ждут ответа более развернутого, нежели одно слово: Примерно, но прежде чем он успел заговорить, вмешалось Производство: Я до сих пор в себя не приду, сеньор Силва, как вы, компетентный специалист, столько лет проработавший на наше издательство, могли допустить такую ошибку.

Это была не ошибка, оборвал главный редактор, не следует бросать такой спасательный круг сеньору Силве, и мы знаем не хуже его, что сделано это было сознательно, не так ли, сеньор Силва. Что заставляет вас думать, сеньор, что это было сделано сознательно. Я очень надеюсь, что вы не отступитесь от той первой мысли, с которой, как мне кажется, вошли сюда. Я не отступаюсь, я всего лишь спрашиваю. Раздражение главного редактора сделалось вполне очевидным, но все же еще только насмешка сквозила в его словах: Надеюсь также, что мне не придется напоминать вам, что право задавать вопросы и требовать извинений, помимо иных мер, которые мы планируем принять, принадлежит не вам, а нам, в частности и главным образом мне, представляющему здесь генерального директора. Вы совершенно правы, сеньор, и я снимаю свой вопрос. Не трудитесь, не надо, я отвечу вам на него — мы поняли, что это произошло не случайно, а осознанно, когда увидели, как четко, жирно и отчетливо выведено в корректуре слово НЕ, столь непохожее на ваш обычный почерк, небрежный, хотя и разборчивый.

На этом месте главный редактор вдруг осекся, словно спохватившись, что сболтнул лишнего и тем самым ослабил свою судейскую позицию. Наступило молчание, и Раймундо Силве показалось, что неизвестная женщина все это время не сводила с него глаз: Да кто это, но она хранила молчание, как будто все происходящее ее нисколько не касалось. В свою очередь начальник Производства, обиженный тем, что его перебили, явно потерял интерес к дискуссии, которая, по его мнению, явно пошла не туда и не так, подумал: Этот идиот не видит, что ли, что разбираться надо было совсем иначе, говорит-говорит, никак не остановится, упивается своими речами, а все козыри у Силвы, а он, похоже, развлекается, как божество, тем, как дирижирует паузами и монологами и так спокойно держится, хотя, наверно, перепуган до смерти.

В отношении спокойствия Раймундо Силвы Производство ошибалось, а насчет всего остального очень похоже, что нет, хотя мы и недостаточно близко знакомы с главным редактором, чтобы выносить о нем собственное суждение. А Раймундо Силва на самом деле совсем даже не спокоен, но лишь кажется таковым благодаря тому, что совершенно обескуражен и неожиданным поворотом разговора, который кажется ему катастрофическим, и предъявлением формального обвинения, и собственным невнятным лепетом в защиту защите не подлежащего, позором, тяжелой насмешкой, угрозой и в качестве кульминации — весьма вероятным увольнением: Вы уволены, и прошу не рассчитывать на хорошие рекомендации.

Раймундо Силва понимает, что вот сейчас должен заговорить, тем более что лев уже не прямо перед ним, а отошел немного в сторону и рассеянно чешет гриву обломанным когтем, и, быть может, ни один христианин не погибнет в этом цирке, даже не получив сигнала от Тарзана. И Раймундо Силва говорит, обращаясь сперва к Производству, а потом — к неведомой женщине, которая по-прежнему молчит: Не отрицаю, что это слово написано мной, я и не думал отрицать, когда это стало известно, но дело не в том, написал я его или нет, гораздо важней, мне кажется, понять, почему я его написал.

Надеюсь, вы не станете утверждать, что не знаете этого, насмешливо спросил Главный, вновь перехватив бразды правления. Да, именно так, не знаю. Вот это мило — вы совершаете с заранее обдуманным намерением некую обманную акцию, которая причинит моральный и материальный ущерб автору и издательству, не находите ни слова в свое оправдание и с самым невинным видом просите нас поверить, что какая-то неведомая сила или чей-то дух водили вашей рукой, а вы, наверно, пребывали в гипнотическом трансе. Довольный тем, как гладко и текуче выстроилась фраза, Главный улыбнулся, однако постарался придать улыбке уничижительно-насмешливое выражение.

Не думаю, что пребывал в трансе, ответил Раймундо Силва, я очень хорошо помню, при каких обстоятельствах все было, но это не объясняет, почему же все-таки я допустил эту намеренную ошибку. Ага, значит, вы признаете, что это было намеренно. Разумеется. Теперь осталось лишь признать, что это была не ошибка, а своего рода диверсия и что вы сознательно желали причинить ущерб издательству и выставить на посмешище автора. Допускаю, что совершил подлог, а все прочее, вами упомянутое, не входило в мои намерения. Может быть, какое-то мимолетное помрачение рассудка, спросило Производство, как бы придя на выручку.

Раймундо Силва, подождав и не дождавшись бурной реакции главного редактора, понял, что участливый вопрос был приготовлен загодя, что увольнения не будет, а все останется в словах — да, нет, может быть, — и испытал такое облегчение, что тело его обмякло, а с души свалился камень, и теперь надо было всего лишь подобрать в свою очередь нужные, вроде: Да, вот именно, мимолетное помрачение рассудка, однако мы не можем забывать, что до вручения корректуры Косте прошло несколько часов, и Раймундо Силва поздравил себя с тем, как удачно употребил здесь первое лицо множественного, тем самым поставив себя бок о бок с судьями и как бы сказав: Мы не должны обманываться. Сказал главный редактор: Ну, вклеим список замеченных опечаток, а это нелепая ошибка, и там, где написано не, следует читать не не, а там, где крестоносцы не помогут — крестоносцы помогут, над нами будут смеяться, но, в конце концов, мы же спохватились вовремя, автор же проявил понимание, у меня вообще создалось впечатление, что он чрезвычайно высоко вас ценит, он рассказывал мне о вашем разговоре. Да, был у нас разговор, речь зашла о делеатуре.

О чем, переспросила неизвестная женщина. О делеатуре, вы разве не знаете, что это такое, напористо ответил Раймундо Силва. Знаю, я просто не расслышала. Совершенно неожиданное вмешательство этой женщины изменило течение беседы. Позвольте вам представить, сказал главный редактор, с сегодняшнего дня ваша собеседница будет отвечать за работу всех наших корректоров, как в отношении сроков и ритмичности, так и в смысле повышения качества, все это теперь — в ее компетенции, но вернемся к нашей теме, могу сообщить, что издательство приняло решение предать забвению это неприятное происшествие, исходя прежде всего из того, что работа сеньора Силвы до сих пор не вызывала ни малейших нареканий, так что будем считать — все дело было в усталости, в случайной и недолгой, так сказать, облитерации чувств, а потому поставим на этой истории крест в надежде, что подобное не повторится, ну и, помимо этого, хорошо бы вам, сеньор Силва, направить письмо с извинениями в издательство и еще одно — автору; автор, впрочем, говорит, что в этом нет необходимости, что при случае сам обсудит с вами досадный инцидент, однако мы все же считаем, сеньор Силва, что ваш долг — написать.

Напишу. Ну вот и хорошо, сказал Главный с нескрываемым облегчением, излишне говорить, что в ближайшее время на вашу работу будет обращено особое внимание, и не потому, что вы намеренно вновь исказите текст, но для того, чтобы вовремя пресечь и блокировать рецидивы таких вот случайных и неконтролируемых побуждений, ну да, и можно не добавлять, что в этом случае мы будем не столь терпимы.

Главный сделал паузу, давая корректору время продекларировать свои грядущие намерения, по крайней мере — осознанные, поскольку иные, то бишь подсознательные, скрыты, само собой, в подсознании и контролю не подлежат. Раймундо Силва понял, чего от него ждут, и, разумеется, слова требуют слов, недаром же говорится: Слово за слово, но ведь не менее верно и то, что: Когда один не хочет, двое не спорят, и представим на миг, что было бы, откажись Ромейро утолить роковое любопытство Оруженосца Телмо, вероятней всего, все уладилось бы, и не было бы конфликта, драмы, смерти, всеобщего несчастья, или вообразим себе, как мужчина спрашивает женщину: Ты меня любишь, а она молчит и только смотрит отстраненным взглядом сфинкса, не желая произнести слово Нет, которое его уничтожит, или Да, которое погубит обоих, так что позвольте в заключение предположить, что мир стал бы стократ совершенней, если бы каждый довольствовался лишь тем, что произносит сам, не ожидая ответа от другого и, более того, ответа не прося и не желая.

Но Раймундо Силва обязан сказать так: Понимаю, что издательство обязано принять меры предосторожности, и какое у меня право обижаться на это или толковать в дурную сторону, так что я прошу меня простить и обещаю, что, будучи в здравом уме, никогда не повторю свой проступок, и тут он сделал паузу, как бы спрашивая себя, надо ли продолжать, и, сочтя, что все и так сказано, замолк окончательно. Главный сказал: Ну хорошо — и только приготовился добавить всеми ожидаемое: Будем считать, что инцидент исчерпан, и давайте займемся делами, вставая и в знак примирения с улыбкой протягивая руку Раймундо Силве, как женщина слева от него разрушила эту аллегорию великодушия: Простите, сказала она, вы позволите мне, мне кажется очень странным, что сеньор Раймундо Силва, так, кажется, и не попытался даже объяснить нам причину столь тяжкого проступка, выразившегося в том, что он самовольно изменил смысл фразы, хотя во исполнение своего корректорского долга обязан был, напротив, всемерно оберегать и защищать его, ибо именно для этого и существуют корректоры.

Внезапно опять возникает рычащий лев, ощеряя страшные клыки, показывая необломанные, остро отточенные когти, и надежда теперь у нас, пропадающих на арене, только на Тарзана — вот он появится, раскачиваясь на лиане со своим характерным криком — Ах-ахах-хоо, если память нам не изменяет, — и, может быть, приведет с собой на помощь слонов, благо у них хорошая память. При виде такой неожиданной и, в сущности, неуместной атаки Главный и Производство снова принахмурились, вероятно, для того, чтобы не услышать обвинения в слабости со стороны этой хрупкой женщины, которая столь убежденно толковала о своих профессиональных обязанностях, хоть и приступила к ним совсем недавно, и воззрились на корректора с должной суровостью.

Причем они не заметили, что на ее лице суровости как раз и не было, а, напротив, играла легкая улыбка, как если бы ситуация чем-то забавляла ее. Раймундо Силва не без растерянности перевел на женщину взгляд и убедился, что она относительно молода, сорока еще нет, высока ростом, что кожа у нее смуглая, волосы каштановые  — корректор, подойди он вплотную, заметил бы в них седые нити, — губы пухлые, чтобы не сказать мясистые, хотя и не толстые, и вот странность  — по всему телу его прошла волна какого-то беспокойства, которое мы сочли бы уместным назвать возбуждением и, приискивая ему подходящее определение, могли бы прибавить — сексуальным, — могли бы, да не станем.

Так долго тянуть с ответом нельзя, хотя в подобных ситуациях и принято говорить, что время остановилось, чего, кстати, за ним не водится от Сотворения мира. Улыбка еще не исчезла с лица женщины, но резкий и сухой тон высказывания, прямота которого непозволительна даже для прямых начальников, мимо ушей не пропустишь, и Раймундо Силва, немного поколебавшись, ответить ли столь же агрессивно или, надев убор субординации, примирительно, тем более что у этой женщины есть возможность в будущем сильно испортить ему жизнь, для чего все средства будут хороши, и взвесив все эти соображения с той мерой точности, какую позволяла скудость отпущенного на размышления времени, часть которого, не забудем, была потрачена на физиогномические наблюдения, наконец произнес: Я, как никто другой, хотел бы получить удовлетворительное объяснение, но если уж не сумел дать его до сих пор, вряд ли мне это удастся и в дальнейшем, а сам я полагаю, что во мне развернулась тогда схватка добра — если есть во мне оно — со злом — оно имеется у каждого, — между доктором Джекиллом и мистером Хайдом, простите ссылку на классику, а говоря своими словами, скажу: между переменчивым искушением зла и консервативным духом добра, и я порой спрашиваю себя, за какие же ошибки, допущенные Фернандо Пессоа в корректуре или еще где, пришлось ему лететь в этом вихре гетеронимов, подобном, полагаю, битве демонов.

Женщина, продолжавшая улыбаться во все время этой тирады, с улыбкой же спросила: А помимо Джекилла и Хайда, кто вы еще. Пока что мне удавалось быть Раймундо Силвой. Превосходно, вот и постарайтесь держаться в этих рамках на пользу нашему издательству и во имя наших с вами отношений. По службе. Надеюсь, вам и в голову не пришло что-то другое. Я всего лишь окончил фразу, в обязанности корректора входит предлагать решения, которые устранят двусмысленность, как стилевую, так и смысловую. Полагаю, вы слышали, что двусмысленность  — в голове у того, кто слышит или читает. Особенно если он получил стимул от того, кто сказал или написал. Или относится к тем, кто сам себя стимулирует. Думаю, я к ним не отношусь. Думаете. Я вообще не склонен к решительным заявлениям. Однако же решили вписать частицу НЕ в Историю Осады Лиссабона, но не находите в себе решимости если не оправдать этот свой поступок, потому что оправдания ему нет, то хотя бы объяснить.

Простите, но мы вернулись к тому, с чего начали. Благодарю вас за это замечание, но мне нетрудно еще раз сказать вам, чтó я думаю о вашем поступке. Раймундо Силва открыл было рот, чтобы ответить, но тут заметил на лицах начальства такое изумление, что решил промолчать. Молчали и остальные, а женщина продолжала улыбаться, и оттого, вероятно, что улыбалась она уже так давно, улыбка эта стала похожа на судорожную гримасу, и Раймундо Силва внезапно почувствовал, что задыхается и сгустившаяся в кабинете атмосфера давит ему на плечи: Вот мерзкая тварь, подумал он и перевел глаза на Главного и Производство, взглядом давая понять, что с этой минуты вопросы будет принимать только от них и только им согласен отвечать. Он знал, что партия выиграна, Главный и Производство уже поднялись, и один из них сказал: Ну, вопрос закрыт, пойдемте работать, но никто не протянул Раймундо Силве руку, имея в виду, что этот сомнительный мир не заслуживает торжественных жестов, а когда корректор вышел, Главный сказал Производству: Вообще-то его следовало бы уволить, только и всего, но тут женщина возразила: Потеряли бы хорошего корректора. Ох, боюсь, мы с ним еще наплачемся. А может быть, и нет.

Перевод Александра Богдановского