Не только почитать, но и посмотреть — в нашем YouTube

«Достойно похоронить еврея не было никакой возможности»

История женщины, которая пыталась спасти Анну Франк

Кадр: фильм «Дневник Анны Франк»

Мип (Эрмина) Гиз родилась в Вене, но ребенком была увезена в Нидерланды, где выросла в приемной семье. В Голландии она устроилась на работу, в Голландии вышла замуж, в Голландии пережила Вторую мировую войну — во время которой была тем самым человеком, что обеспечивал продуктами и всем необходимым семью Франк: Отто, его жену и их дочерей Марго и Анну. Младшую, Анну Франк, весь мир знает благодаря ее дневнику. Именно Мип Гиз нашла и сохранила рыжую тетрадку Анны и передала Отто Франку после войны. Состарившись, Мип Гиз написала историю своей жизни. Книга «Я прятала Анну Франк. История женщины, которая пыталась спасти семью Франк от нацистов», вышла на русском языке в издательстве «Бомбора». С разрешения издательства «Лента.ру» публикует фрагменты текста.

Я впервые оказалась в убежище. Увиденное меня поразило. Здесь царил полный беспорядок — мешки, тюки, коробки, груды вещей. Я даже не представляла, как все это сюда попало. Я ни разу не замечала, чтобы что-то приносили. Возможно, это делали по ночам или в воскресенье, когда мы не работали. На этом этаже находились две довольно маленькие комнатки — прямоугольная и длинная и узкая, обе с окнами. Комнаты были обшиты деревянными панелями, выкрашенными в темно-зеленый цвет. Там, где виднелись обои, они пожелтели и кое-где отслоились. Окна были завешены плотными белыми шторами.

Из большой комнаты можно было попасть в туалет и умывальную комнату. Крутая деревянная лестница вела в другое большое помещение, где я увидела раковину, печь и шкафы. Окна тоже были завешены плотными шторами. Отсюда еще одна крутая лестница поднималась на чердак и в кладовые. Лестница на чердак проходила через крохотную комнатку, тоже забитую тюками и мешками. Госпожа Франк и Марго застыли в прострации.

Они были такими бледными, что мне показалось, они вот-вот упадут в обморок. Анна с отцом пытались навести какой-то порядок — они что-то переставляли, расчищали, убирали.

— Что я могу сделать? — спросила я у миссис Франк.

Она покачала головой.

— Может, я принесу вам еды? — предложила я.

— Чуть-чуть, Мип, — пробормотала она. — Может быть, немного хлеба, масла и молока?

Положение было тяжелым. Я решила оставить Франков одних. Я не представляла, что они чувствуют, скрывшись от всего мира, покинув свой дом, свои вещи, маленькую кошку Анны Моортье. У них не осталось ни воспоминаний, ни друзей. Они просто закрыли дверь и исчезли из Амстердама. По лицу госпожи Франк я все понимала. Я быстро вышла.

(…)

В убежище постепенно воцарялся порядок. Вещи разобрали, все лишнее сложили на чердаке. Возникла домашняя атмосфера — появился старый добрый кофейник, детские учебники, щетки для волос… Анна приклеила на стену своей спальни фотографии любимых артистов — Рэя Милланда, Греты Гарбо, Нормы Ширер, Джинджер Роджерс, голландской актрисы Лили Баумеестер и немецкого актера Хайнца Руманна. Рядом красовался рекламный плакат нашей компании, «Пьета» Микеланджело, большая розовая роза, шимпанзе на чайной вечеринке, принцесса Елизавета Йоркская и множество картинок с изображением милых детишек. Анна любила детей так же, как и кинозвезд.

Анна и Марго жили в длинной узкой комнате на первом этаже убежища. Соседнюю большую комнату господин и госпожа Франк превратили в свою спальню. Наверху находились гостиная и кухня — там семья проводила день. Чем выше они находились, тем меньше шума слышно было внизу. Но днем, когда в конторе работали сотрудники, приходилось соблюдать тишину. Нельзя было сливать воду в туалете и ходить в ботинках по скрипучей деревянной лестнице. Все сидели тихо, ожидая, пока кто-то из нас сообщит, что работники разошлись.

Я заметила, что в первые дни госпожа Франк почти ничего не говорила, и Марго тоже. Она всегда была добра, готова всем помочь и давно научилась быть незаметной. Она никогда никому не мешала и ничего не требовала. Каждый день я приносила какие-то вещи из тех, что мы с Хенком забрали с Мерведеплейн накануне бегства Франков, и быстро переправила практически все. Утром перед работой я осторожно поднималась наверх и забирала у госпожи Франк список покупок. Она давала мне деньги, или я сама брала их из кассы внизу, чтобы возместить их позднее. Прежде чем Анна успевала наброситься на меня с расспросами, я обещала ей, что вернусь с покупками, и тогда мы сядем и поговорим.

Облавы продолжались, и евреи лихорадочно искали укрытия. Некоторые совершали опрометчивые и порой очень глупые попытки перейти бельгийскую границу. Все искали «безопасный адрес». Безопасный адрес — убежище — стал самым ценным приобретением. Он был дороже бриллиантов, ценнее горшка золота. Люди использовали все возможности, чтобы получить его.

(…)

Летом семьи Франков и ван Даанов были совершенно здоровы, и нас это радовало. Больше всего мы боялись, что кто-то заболеет, а мы не сможем обратиться к врачу. Тревога мучила всех, и особенно госпожу Франк. Она внимательно следила за здоровьем детей, за тем, что они едят и как одеваются, не простужены ли они и не проявляют ли каких-либо симптомов болезни.

Доставать продукты нам помогал не только мясник, знакомый господина ван Даана. У господина Коопхейса был друг, державший в Амстердаме сеть пекарен. Когда наши друзья скрылись в убежище, Коопхейс договорился с ним о доставке хлеба в контору два-три раза в неделю. Мы оплачивали часть хлеба купонами, а все остальное обязались выплатить деньгами после войны. Поскольку на Принсенграхт работало столько же людей, сколько пряталось в убежище, покупка большого количества хлеба не вызывала подозрений.

Я стала ходить в одну и ту же овощную лавку на Лелиеграхт. Хозяин был очень добр. Я скупала все, что он получал. Через несколько недель он заметил, что я покупаю много овощей. Мы не договаривались, но он стал откладывать овощи специально для меня. Когда я приходила, он приносил их мне из другой части магазина. Я складывала продукты в сумку и быстро возвращалась на Принсенграхт. Там я ставила сумки между своим столом и окном, чтобы их не увидел никто посторонний.

Когда можно было подняться в убежище, я переносила овощи туда — все, кроме тяжелого картофеля. Любезный хозяин овощной лавки приносил мне его во время обеда. Я всегда ждала на кухне, чтобы не вызывать подозрений. Он складывал картошку в небольшой шкаф, а ночью Петер спускался и забирал ее наверх.

Я никогда не обсуждала это с хозяином овощной лавки, да это и не нужно было. Мне приходилось покупать продукты не только на нас с Хенком, но и еще на семь человек. Часто я обходила несколько магазинов, чтобы не вызвать подозрений. Времена были тяжелые, все старались запастись продуктами, так что в крупных закупках не было ничего необычного. Многие торговцы закрывали глаза на купонные нормы. Если у меня был купон на два фунта картошки, а я просила три за купоны и немного денег, и мне с радостью давали лишний фунт.

За молоко отвечала Элли. В Голландии молоко обычно каждый день доставляют в конторы и дома. Было очевидно, что работникам конторы нужно много молока, и мы не боялись, что у молочника возникнут подозрения. Молоко доставляли в любую погоду, а во время обеда Элли переносила бутылки наверх.

(…)

В убежище господин Франк следил за учебой детей. Они учились постоянно, им давали домашние задания, и господин Франк все проверял. Поскольку Петер ван Даан не очень любил учиться, господин Франк уделял ему особое внимание и не жалел времени. Отто Франк оказался отличным учителем. Он был добр, в то же время тверд и никогда не терял чувства юмора. Уроки занимали довольно много времени.

Марго было легко учиться. Анна не отличалась такой же усидчивостью, как ее сестра, но тоже училась с легкостью. Она часто что-то записывала в небольшой дневничок в красно-оранжевой тканевой обложке в клетку — его ей подарил отец на тринадцатилетие. Это произошло 12 июня, за несколько недель до того, как Франки укрылись в убежище. Анна делала записи в дневник в своей комнате или в спальне родителей. Хотя все знали об этом, она никогда не писала в присутствии других людей. Господин Франк заметил это и попросил не мешать девочке. Анна постоянно носила дневник с собой, и остальные частенько ее поддразнивали. Как ей удается придумать, о чем писать? Анна краснела, начинала огрызаться — за словом в карман она не лезла. И все же она предпочитала хранить свой дневник в старом кожаном портфеле отца.

(…)

В нашей жизни было все больше грязного, несвежего, помятого. Все, кто раньше выглядел прилично, стали какими-то потрепанными. А те, кто имел еще меньше, чем мы, скатились в полную бедность. Порой я тратила на покупку продуктов вдвое больше времени, чем раньше. Длинные очереди в магазинах стали нормой. Добравшись до прилавка, я часто обнаруживала, что купить почти нечего: немного фасоли, вялый латук, гнилой картофель. Все, что я приносила домой, было весьма неважного качества, и это не укрепляло наше здоровье.

Я начала ходить по магазинам в других кварталах, надеясь найти новый источник продуктов. Еда перестала приносить удовольствие. Нам приходилось обходиться тем, что удается найти. Изо дня в день мы ели одно и то же, и это вызывало проблемы с пищеварением. Выйдя из-за стола, мы чувствовали себя голодными, а порой и больными. Но в убежище я ни разу не слышала ни одной жалобы. Когда я приносила продукты, никто не высказывал своего разочарования. Наши друзья не жаловались, что неделями приходится есть одну капусту или что-то подобное, что сократилось количество масла и жира. А я никогда не говорила им о том, какими они стали бледными.

Одежда детей начала рваться и приходила в негодность. Жена господина Коопхейса находила поношенную детскую одежду и передавала нашим друзьям. Тяжелее всех приходилось маленькой Анне, которая все время росла. На наших глазах она становилась уже не маленькой. Она выросла из своей одежды, да и тело ее начинало формироваться. Туфли, в которых она пришла в убежище, стали ей малы. Когда она пыталась их натянуть, мне было смешно, но в душе я чуть не плакала при виде этой нежной растущей ножки, которой следовало бы бегать, танцевать и плавать. То, что Анна росла, было совершенно нормально. 12 июня ей исполнилось четырнадцать. Природа брала свое, несмотря ни на что. Мы постарались сделать ее день рождения настоящим праздником — со сладостями, подарками, книгами и новой (поношенной) одеждой.

(…)

… в нашу дверь робко постучали. Я открыла. На пороге стояла наша соседка сверху — я мало ее знала. Ей было около сорока, она всегда очень хорошо одевалась и работала в одном из самых лучших и дорогих магазинов женской одежды на Лейдсеплейн — в «Хирше». Я не раз любовалась нарядами в витрине этого магазина, но все они были мне не по карману. Эта женщина жила со своей престарелой матерью прямо над нами. Они были еврейками. Женщина держала на руках пушистую кошку и кошачью переноску.

— Пожалуйста, — умоляюще заговорила она со страхом в глазах, — пожалуйста, возьмите моего кота и отдайте его в приют или… или, если можете, оставьте у себя…

Я сразу же все поняла. Немцы уводят ее, и осталось совсем мало времени на сборы.

— Давайте…

Она передала кота мне. Никогда и ни за что я не отнесу его в приют! Ни за что!

— Я позабочусь о нем до вашего возвращения, — сказала я соседке.

Его зовут Берри, — пробормотала она и быстро ушла.

Кот был почти белым, лишь немного черного на спинке. Он смотрел на меня. Я прижала его к груди и вернулась в комнату

(…)

Зимой 1943 года евреев в городе не осталось. Я не видела никого из них в нашем Южном Амстердаме. Их либо депортировали, либо они сумели найти убежище и скрыться. Я боялась думать о том, что стало с этими людьми. Ходили страшные слухи. Когда еврейские квартиры в нашем квартале опустели, все имущество и мебель оттуда вывезли. Стали появляться новые жильцы. Мы не знали, кто эти люди и откуда они взялись. Мы и не спрашивали. Мы знали, что местные нацисты составляют целые списки своих сторонников, претендующих на новые квартиры.

Теперь евреев можно было увидеть только в каналах, где порой проплывали трупы. Иногда их выбрасывали туда те же люди, которые их укрывали: смерть в убежище была худшим из того, что только можно себе представить. Что делать с трупом? Это была ужасная дилемма, потому что достойно похоронить еврея не было никакой возможности.

(…)

Была самая обычная пятница, 4 августа 1944 года. Утром я, как всегда, поднялась в убежище, чтобы забрать список покупок. Наши друзья истосковались за долгую, одинокую ночь. Они были рады меня видеть. У Анны, как всегда, было много вопросов. Она хотела поговорить со мной. Я пообещала, что вернусь днем с покупками, и мы поговорим, как следует, но пока мне было некогда. Я вернулась в контору и занялась делами. Рядом со мной работали Элли Фоссен и господин Коопхейс. Где-то около двенадцати я подняла глаза. В дверях стоял человек в гражданском. Я не слышала, как открылась дверь. Человек наставил на нас револьвер.

— Не двигайтесь, — приказал он нам на голландском языке. — Оставайтесь на своих местах.

А затем он прошел в кабинет, где работал господин Кралер. Мы окаменели от ужаса.

— Мип, похоже, это случилось, — прошептал господин Коопхейс.

(...)

12 апреля умер президент Рузвельт. Русские заняли Вену, мой родной город, 13 апреля. Монтгомери перешел через Рейн и двигался к Бремену и Гамбургу. Постоянно поступали новые известия. Европа лежала в развалинах. Немцы терпели поражение на всех фронтах. Свобода медленно приближалась к Нидерландам. Но пока мы ждали, сотни добрых голландцев умирали от голода. Мы слабели на глазах и не могли думать ни о чем, кроме еды. Каждый день нужно было пережить.

Я приходила на Принсенграхт, занималась делами, медленно возвращалась в Речной квартал, борясь с головокружением и приступами тошноты. Меня провожал господин Коопхейс. Дома ждал Хенк и наш кот Берри — или мы с котом ждали Хенка. Как накормить двумя картофелинами двух взрослых людей и одного кота?

(…)

В тот день Хенк прибежал домой пораньше, чтобы сообщить мне новость. Это случилось 3 июня 1945 года. Он вбежал в гостиную и обнял меня:

— Мип, Отто Франк возвращается!

Сердце заколотилось у меня в груди. Я была уверена, что он вернется — и все остальные тоже. И тут я заметила человека, который прошел мимо моего окна. У меня перехватило дыхание. Я выскочила на улицу. Дети, которые не знали своих имен и дней рождения, не узнавали родственников — так долго они были в разлуке. Это был господин Франк. Он направлялся к нам.

Мы смотрели друг другу в глаза, не в силах произнести ни слова. Он был очень худым, но он всегда был таким. В руках он держал небольшой узелок. Глаза мои наполнились слезами, сердце упало. Мне было страшно расспрашивать его. Я не хотела знать, что произошло. Знала, что не могу спросить. Так мы стояли, не говоря ни слова. Наконец, Франк заговорил.

— Мип, — тихо сказал он, — Мип, Эдит не вернется…

Я попыталась скрыть слезы и отвернулась.

(…)

Как-то утром мы с Франком были в конторе одни и разбирали почту. Он стоял за моей спиной. Краем уха я услышала шорох вскрываемого письма. И вдруг наступила тишина. Я подняла глаза. Отто Франк безжизненным голосом произнес:

— Мип… Мип…

Я смотрела на него, пытаясь понять, что произошло.

— Я получил письмо от медсестры из Роттердама, Мип. — Господин Франк держал листок обеими руками. — Марго и Анна не вернутся.

Мы замерли, словно пораженные молнией, не в силах оторвать взгляда друг от друга. Потом господин Франк повернулся и пошел к себе. Тем же безжизненным голосом он произнес:

— Я буду в своем кабинете.

Я слышала, как он прошел по коридору и закрыл за собой дверь. Я рухнула на стул, совершенно обессиленная. Я могла как-то смириться со всем, что произошло с нами, нравилось мне это или нет. Но с этим смириться не могла. Я была уверена, что этого не случится. Слышала, как в контору приходят работники, как открывается дверь, звучат голоса, приветствия, звон кофейных чашек. Потянулась к нижнему ящику своего стола и достала бумаги, которые почти год ждали Анну. Никто, даже я, к ним не прикасался. Но Анна не смогла вернуться за своим дневником. Я собрала все бумаги, положила сверху маленький дневник в красно-оранжевой обложке и понесла в кабинет господина Франка. Он сидел за столом, потрясенный и несчастный. Я протянула ему дневник и бумаги.

— Это наследство вашей дочери Анны, — сказала я.

Я видела, что он узнал дневник. Он подарил его дочери всего три года назад, когда ей исполнилось тринадцать, накануне того дня, когда семья скрылась в убежище. Он коснулся дневника кончиками пальцев. Я отдала ему бумаги и вышла из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.

Перевод Т. Новиковой