Новая, персональная
Попробовать

На исходе дня

Пять лет назад умер Егор Летов

Днем 19 февраля 2013 года стало понятно, что колонку про Егора Летова нам никто не напишет. Прошло всего пять лет, а никому уже нечего толком сказать про Егора. Только разве что он очень удачно умер. Не увидел всей этой х**ни.

Вечером 19 февраля 2008 года один мой товарищ предложил мне сходить на московские проводы Летова. «Просто народ решил встретиться на Арбатской», — написал мне он совершенно без подробностей. Я никуда не пошел. А что там было делать? Просто хотелось сидеть и слушать грустные, полные злобного отчаяния песни, подпевая голосу мертвого человека.

Примерно за год до смерти Летова, весной 2007 года, я послушал «Зачем снятся сны». Его все хвалили, говорили очень светлый, великий альбом. Мне он не понравился. Ну разве что «Слава психонавтам», да и то, возможно, потому что она шла первой. В настоящей музыке должен быть катарсис; возможность умереть вместе с исполнителем; безжалостные вибрации, перемалывающие душу в фарш. Тут ничего подобного не было.

Примерно за пять лет до смерти Летова, весной 2003 года, мы с друзьями сидели утром в комнате старой общаги и отходили от вчерашнего угара. Мой знакомый Тимур доказывал мне, что «Гражданская оборона» — это говно. «Да ты послушай, как у них все херово записано, — говорил он, — шумит, шипит, невозможно слушать. Я никогда не смогу слушать так хреново записанную музыку. И что это за привычка — повторять каждую фразу в песне по сто раз?»

Я особо не возражал. Все эти аргументы, во-первых, были верны, а во-вторых, музыка Летова либо нравится, либо нет. Глупый, короче, спор, в который я оказался втянут только потому, что болела голова и дико мутило. В конце нашего разговора я не удержался и полупропел-полупродекламировал, подражая типично летовским хрипам, Like a Rolling Stone. «Ну круто же, а?» — спросил я Тимура. Тимур сказал мне, что у меня хороший голос и нам надо что-то обязательно записать вместе. Мы, конечно, записали, но тут уже объективно вышло полное говно.

Примерно за шесть лет до смерти Летова, осенью 2002 года, я и пара моих друзей — Вова и Руслан — были на концерте «Гражданской обороны» в кинотеатре, кажется, «Эльбрус». Публика на концерте делилась на две категории — лысые агрессивные молодые люди националистического толка и остальные. Молодые люди стояли у сцены, зиговали, размахивали знаменами, а мы, остальные, сидели на местах в зале.

Летов долго не выходил. На разогреве сначала играли какие-то националистические психи с красным уклоном и песнями наподобие «Смерть буржуям», а потом группа из Казахстана. Когда вышел Летов (вместе с братом-саксофонистом), зал дружно встал. В таком состоянии он пробыл до самой последней песни. Когда мы вышли после концерта, то купили у метро бутылку водки и распили ее залпом на октябрьском вечернем морозце. Казалось, так было правильно и верно. По дороге в общагу к нам пристал какой-то мужик с требованием дать ему в морду, потому что он рэпер, а ходил на концерт «ГрОба». Потом он уговаривал ехать пить к нему, но мы вежливо отказались.

Примерно за восемь лет до смерти Летова, осенью 2000 года, я впервые услышал «Гражданскую оборону». Было темно, мы сидели на скамейках в парке Победы. Парком это было назвать сложно — деревья только посадили, поэтому это был скорее облагороженный скамейками пустырь. Сначала я услышал «Все идет по плану», а затем «Мою оборону». Наверное, было еще что-то, но я это не очень помню, да это и неважно. Тогда я почувствовал в сочетании той очень простой музыки и не менее простых слов невероятную мощь, которая в чужих устах звучала столь же всесокрушающе, как и в устах самого Егора. Такое вот невероятное и, наверное, гибельное свойство его музыки.

До сих пор не знаю, почему Летов — его сольники и концертники зачастую на голову выше альбомов «Гражданской обороны» — производит на меня это ошеломляющее впечатление. Могу только примерно указать, где рождается эта вибрация, будто внутри ворочается что-то постороннее, как будто неживое, но совершенно невероятное и твое. Она исходит откуда-то из самой глубины, из погреба, где влажно, темно и холодно, и пахнет прелой картошкой. Наверное, это и есть душа. Но я не уверен.

Культура20:02 3 августа
Борис Моисеев в составе трио «Экспрессия»

Фламинго — розовый, луна — голубая

Борис Моисеев, наглые девицы и, конечно, Вася: кто развлекал россиян, пока танки громили Белый дом