Живая война

О настоящем фашизме

Иван Давыдов заместитель главного редактора интернет-газеты Slon.ru

Вы когда-нибудь задумывались, зачем они хотят законсервировать нашу войну? Нашу, нашу, с которой мой дед принес в себе домой на память осколок, а ваши, может быть, не пришли. Зачем хотят запрятать ее под камни монументов, да еще таких, которые не столько о подвиге предков говорят, сколько о дурновкусии потомков? Сделать приличной, гладкой, да чего уж там, глянцевой, в которой одетые в красивую форму рыцари без страха и упрека побивают однозначное и несомненное зло, не запачкав этой самой красивой формы?

Для чего депутат Яровая ― во второй уже раз, и теперь с полной надеждой на успех, ― вносит в Думу законопроект об уголовном наказании за критику действий стран антигитлеровской коалиции? Второй вариант жестче первого. В 2009 предполагалось запретить оправдание нацистских преступлений. Теперь можно будет сесть на пять лет или заплатить полмиллиона за попытку высказать о Второй мировой иные мысли помимо восторженных.

Вы думаете, наверное, что они там занимаются унылыми пустяками. Хотят посадить мальчика, сочиняющего корявые тексты о том, как у него однажды было четыреста евро, как он их пропил и какие в связи с этим русские ― скоты. Или, думаете вы, это они вас хотят отвлечь от чего-нибудь важного. А на самом деле, конечно, нет. На самом деле вот только теперь они подобрались к этим своим пресловутым скрепам. Вбивают в стену гвоздь, на котором повиснет картина нового мира.

Советская пропагандистская машина проглотила войну не сразу. Слишком страшен и слишком жив был опыт тех, кто вернулся, слишком болела память о тех, кто остался в земле ― от Москвы до Берлина. Но постепенно война стала превращаться в фетиш. В лакированную картинку, в которой все ― подвиг и напряжение. Все ― только восторг. И никакого живого чувства.

Война оказалась прекрасным поводом оправдывать государственное насилие в перспективе и в ретроспективе. Война убирала, делала неприличными исторические дискуссии о двадцатом веке. Миллионы убитых до войны, миллионы запуганных после ― все это оправдала необходимость противостоять безжалостному врагу. Напоминание о глянцевой войне, состоящей из немеркнущих подвигов, войне, забитой в скуку государственной риторики, накрытой уродливыми памятниками, стало для государства индульгенцией за любые преступления против граждан и в прошлом, и в будущем. Строго говоря, война отменила граждан.

Беда для государства в том, что живая война ― страшный, невообразимый для нас, по счастью, опыт ― война, в которой были подвиги, и были просчеты, были герои, и были предатели, были гении и дураки, люди и подонки, как любая живая история, вообще ничему не учит. Она просто показывает, до какой степени самопожертвования может дойти человек. И до какой степени скотства. Она говорит с нами о нас, но не о том, можно ли государству в ожидании новой войны нас с увлечением калечить.

Советскому государству успешно удалось отучить людей думать и говорить о войне честно. Это стало приобретенным рефлексом, настолько сильным, что даже с развалом советского государства война оставалась зоной, где преобладали стыдливые умолчания, где выживала и выжила, как мы теперь видим, советская пропагандистская модель истории.

И вот теперь государство воспроизводит само себя. На новом этапе, с необходимыми мутациями. И ему снова нужна та война. Чтобы свое прошлое оправдать и о будущем позаботиться. Можно даже отследить это постепенное возвращение в позднесоветский миф, подменивший собой правдивую историю о катастрофе и подвиге. Как это все появлялось, стряхивая пепел: нелепая трескотня из телевизора, повышенное, раз в год по разнарядке, внимание к уцелевшим ветеранам, стыдные фильмы, в которых Саня Белый, или как там его зовут на самом деле, пачками валит беспомощных и нелепых немцев. Как нарастала эта тяга ― снова закатать, не в бронзу, а в дешевую пластмассу, под бронзу раскрашенную, нашу национальную память.

Потому что государству ― такому государству, как это ― не нужна живая война. Ему нужны мертвые. Во всех смыслах. Живые уничтожают риторику и пафос. Живые могут сказать что-нибудь не то, что-нибудь такое, что в государственную, единственно правильную, с орластой печатью в правом углу картину не вписывается. Живые опасны. И живая память опасна. Именно поэтому они сейчас и убивают, законодательно, в том числе, нашу войну, нашу память, нашу возможность разговаривать о прошедшем, оценивать его, и делать какие-то свои, частные выводы.

Поэтому помните, если кто-нибудь с восторгом описывает, как белокурые бестии в июне сорок первого резали глотки косорылым Ванькам или Абрамкам, ― он не фашист. Он, скорее всего, просто дурак. А фашисты ― те, кто запрещает думать и говорить вам, мне и даже ему.

Обсудить
Россия
 — 
00:03 Сегодня

Апокалипсис вчера

О последствиях московского урагана — самого смертоносного за последние 100 лет
У нас была ужасная эпоха
Канны-2017. Итоги: победа «Квадрата» Рубена Эстлунда и главные темы фестиваля
«Пятая нога, второй хвост»
Почему больше нельзя писать стихи о любви
Закрытая вечеринка
В Каннах завершился 70-й кинофестиваль
Страшно жить без воздуха
Канны-2017. День 11, последний: киллер с молотком и любовные страдания
Жжение и зуд
Феттель против Райкконена, McLaren против кармы и другие события Гран-при Монако
10 недорогих, но крутых машин
Десятка клевых автомобилей, на которые не надо тратить много денег. В Америке
Ноги вверх!
Как устроен и чем полезен адаптивный круиз-контроль
Паровые танки
Пять увлекательных попыток построить паровую технику для войны
От нашего стола
Российские интерьеры, сводящие иностранцев с ума
Зависли на хате
Украинцы придумали дом, который может обойтись без российского газа
Москва за нами
Какие квартиры можно купить в пределах МКАД по цене до трех миллионов рублей
Сносное настроение
Демонтаж жилых домов в Москве: что нужно знать
Вышка светит
Как выглядит частный особняк, побивший мировой рекорд этажности