Только важное и интересное — в нашем Twitter

Вызов «русскому миру»

Интеграция славянских народов не может происходить только на основе общности языка

Киевский майдан, годовщина которого отмечалась недавно, кардинально изменил весь восточноевропейский регион. Но главное, что изменилось, — это идентичность. Как много, часто и с уверенностью заявлялось в Киеве, Майдан, породивший «революцию достоинства», наконец «разорвал связь Украины с советской традицией» и сформировал новую гражданскую украинскую нацию.

Эта новая идентичность, впрочем, на поверку вышла вовсе не столь привлекательной, как это мыслилось романтическими сторонниками Майдана, а по ряду параметров — и прямо провальной. Ее среднестатистический носитель оказался малорефлексивным, при этом слишком жестоким и явно закомплексованным, в силу чего неискренним и невротичным. Но тем не менее вопрос сейчас вовсе не в этой идентичности, а в российской реакции на ее появление.

Глядя на Украину, Россия, безусловно, получила мощную «прививку» от майданного типа развития. Неприятие и отторжение выбранного Киевом пути логичным образом привело к дискредитации и, похоже, безнадежной маргинализации либеральной оппозиции и консолидации российского общества вокруг фигуры Путина.

«Консолидация против» с неизбежностью должна была породить и идеи по поводу «консолидации за» — во имя чего российское общество вдруг объединилось и почувствовало себя единым целым. Эти идеи оформились в концепте «русского мира». Однако публичная судьба этого концепта вовсе не безоблачна и очевидна.

Началось с того, что «русский мир», устойчиво «прописавшись» в публичной риторике ряда экспертов, так и не смог перейти в риторику публично-политическую — ни власть, ни ассоциирующиеся с ней публичные фигуры отчего-то не взяли концепт «русского мира» на вооружение. Более того, ряд дружественных России политиков, тот же Александр Лукашенко, заявил о прямом его неприятии, подчеркнув, что Белоруссию совершенно не стоит записывать в «русский мир». Да и Нурсултан Назарбаев, по сути, сказал то же самое, разве что в более мягких тонах.

Таким образом, «русский мир» остался по большому счету «кабинетным» произведением, так и не вышедшим на просторы практической политики. Но при этом он вызывал у маститых постсоветских политиков с развитой, десятилетиями отточенной интуицией априорную реакцию отторжения.

Рискнем предположить, что главная тому причина — элементарная недоразвитость «русского мира», то есть его концептуальная непроработанность. И ведь на самом деле проблема в том, что концепт «русского мира» носит максимально общий характер. Как заявил один эксперт вполне уважаемого и, кстати, ответственного за понимание процессов в СНГ отечественного think tank, «русский мир» включает в себя всех, кто говорит по-русски, и в более подробных дефинициях в силу своей самоочевидности не нуждается.

Легко заметить, что подобное определение на самом деле оказывает очередную «медвежью услугу» российской внешней политике. Так, российская политика в отношении СНГ и без того хромала из-за отсутствия внятно сформулированных российских интересов на постсоветском пространстве, которые дали бы соответствующим странам четкую картину правил и представлений о том, чего именно хочет от них Россия. Вследствие этого ельцинская «пророссийскость», по сути, являвшаяся эвфемизмом коррупционной связи местных национальных элит с Москвой, умерла в 2003 году с началом борьбы с коррупцией, так и не породив ничего взамен. И возникновение в этом вакууме понимания экспансионистской по своей природе идеи «русского мира» стало фактором откровенно настораживающим. Как результат — в СНГ ничуть не укрепилось взаимное понимание и доверие. В мире же НАТО использовало запугивание Европы концептом «русского мира» в качестве инструмента выбивания денег на свое содержание в новых исторических условиях.

И причина тут — именно в основании предполагаемого концептом сближения и интеграции. С позитивным сближением сразу возникают проблемы: очевидно, язык сам по себе системой ценностей не является — уже в силу того, что на нем можно сформулировать как минимум несколько, в том числе и взаимоотрицающих, систем ценностей. В качестве очевидного примера достаточно посмотреть на Британию и Индию, где индийский английский (ангрези) по большому счету никак не сказался на индийском взгляде на мир — Индия смотрит на него своими, а не британскими глазами.

Не меньшая проблема и с определением чуждого — логичным образом к этой зоне начинает относиться абсолютно все, что выходит за рамки лингвистической общности. Ведь алгоритм сближения любых субъектов, от индивида и до государства, достаточно прост: общее служит основанием интеграции и в силу этого — ценностью, разное становится материалом для переработки в общее, а противоречащее начинает восприниматься как враждебное. И в столь нехитрым образом определяемую зону «враждебного» в Белоруссии довольно быстро попадает белорусский язык, в Казахстане — казахский.

Провальный пример такого конфронтационного выстраивания идентичности на лингвистической основе, кстати, являет собой «новая Украина»: русскоязычный Донбасс на глазах превратился во враждебный регион, населенный «сепарами». И ведь это только начало: можно не сомневаться, что если вдруг завтра Донбасс в силу каких-то причин утратит актуальность для Киева, то в проблему тут же превратятся и остальные восточные области Украины — в рамках языковой идентичности уже они окажутся «недостаточно чистыми».

На этом фоне легко заметить, что превращение русского языка в сверхценность в концепте «русского мира», по сути, не что иное, как линейное «отзеркаливание» победившего на майдане украинского галичанского национализма. Возможно, это результат методологической беспомощности произведших его на свет экспертов, поскольку «отзеркаливание» стало в той же степени ригидным и движимым страхом, как и украинский оригинал. Ведь, по сути, ничем иным невозможно объяснить поднятую недавно отдельными СМИ «волну паники» по поводу «поворота Белоруссии к национализму» — на том основании, что тамошний министр образования робко предложил во исправление катастрофической ситуации с преподаванием белорусского языка (на всю республику осталось менее десяти белорусскоязычных школ) ввести обязательное преподавание одного (!) предмета на родном белорусском.

Паника, впрочем, на этот раз по большому счету осталась в рамках анекдота, лучше понятного в Белоруссии — уже упоминавшийся тут идеолог «русского мира» на полном серьезе публично заявил, что угрозой для России является то, что в белорусских школах начинают учить «трасянке». Для справки: «трасянкой» в Белоруссии называют неграмотную смесь белорусского с русским — говоря словами Грибоедова, «смесь французского с нижегородским».

Тем не менее такого не было достаточно давно. В России на всех успешных этапах ее развития всегда действовало общее правило империй: империя никогда не боится разнообразия, она его всегда интегрирует в себя и за счет него становится сильнее. Когда же она его начинает бояться, она слабеет. Например, Московия долгое время процветала, пока было два взаимодополняющих славянских проекта — Москва и Княжество Литовское, в XVIII веке получившее название Белоруссии: между обоими государствами был интенсивнейший товарооборот, тесная кооперация и глубокое взаимное разделение труда. Когда же началась Ливонская война (кстати, позволившая голландцам скупать за бесценок бывший тогда в крайнем дефиците в Европе «балтийский», то есть северодвинский корабельный лес, поскольку война превратила их в монопольных покупателей), оба государства оказались отброшены в своем развитии лет на сто назад.

А реальным основанием общности Российской империи, конечно, был вовсе не язык — он являлся средством выражения более фундаментальных ценностей. Так, в Российской империи критерием русскости было православие: быть православным означало быть гражданином и пользоваться всеми гражданскими правами. В частности, князь Багратион был наполовину грузином, наполовину армянином, но при этом считался русским, поскольку был православным. В советский период роль базового интегратора взяли на себя советские ценности, кстати, не отличавшиеся радикально по задаваемым ими императивам поведения.

Общее для всех этих ценностей, проходящих через все исторические этапы развития, — не что иное, как восприятие справедливости в качестве главной меры всего, добра и зла, правильного и неправильного. И, кстати, именно это чувство справедливости лежит в основе широкой поддержки российского общества Путина в его политике в отношении юго-востока Украины, равно как — и в оценке российским общественным мнением и белорусского, и казахстанского режимов. Симпатии к ним, а их проявляет большая часть российского общества, основаны на оценке степени повседневной справедливости в этих обществах.

В новых условиях России надо учиться быть сильной. Что означает не «отзеркаливать» внешнее, копируя чужие провалы с чужими же, и совершенно пагубными последствиями, а как минимум рефлексировать его. Чтобы в итоге суметь понять его, воспринять, и в итоге стать богаче и сильнее, в том числе обогатившись и другими языками. Вернее, учиться надо экспертному сообществу или, как минимум, его части, поскольку интуиция и опыт, к счастью, предохранили и российскую власть, и российское общество от совершения таких концептуальных ошибок.

И первым результатом этого должен стать ребрендинг концепта «русского мира» — с очевидностью последний просто обязан превратиться из потенциально конфликтогенного в объединяющий и интегративный. Сохранение же его в качестве «зеркального» предсказуемо будет разрушать ту внешнеполитическую среду, в которой только и может реализовываться «мягкая сила» России. До сей поры еще сумевшая сохранить значительную степень своей привлекательности — даже в ситуации не «благодаря», а «вопреки».

Бывший СССР00:02 5 июня
Лагерь турок-месхетинцев

«Соседку забили камнями и сожгли ее дом»

30 лет назад в Ферганской долине произошла резня. Так рухнул миф о дружбе народов в СССР