«Ужасное преступление совершилось...» 105 лет академику Сахарову. Как создатель самой страшной бомбы пошел против СССР

21 мая исполняется 105 лет со дня рождения академика Андрея Сахарова — создателя термоядерных бомб, благодаря которым СССР стал полноценной ядерной сверхдержавой. Именно при его ключевом участии была создана «Царь-бомба» — самое разрушительное оружие в истории человечества, ударная волна от которой трижды обошла планету. Его осыпали премиями и сделали неприкасаемым, а потом академик бросил вызов государству — и превратился во врага номер один. Он променял сверхсекретные лаборатории Арзамаса-16 на круг советского инакомыслия, а правительственные дачи — на годы ссылки в Горьком под надзором КГБ. Его лишили всех правительственных наград, но в период перестройки объявили «совестью мира». «Лента.ру» рассказывает историю ученого, который сначала помог создать оружие, способное уничтожить мир, а затем посвятил жизнь попытке не дать ему погибнуть.

«Он никогда не был диссидентом»

5 декабря 1976 года. Москва, Пушкинская площадь. Традиционная сходка диссидентов. Из-за вспышек западных фотокамер КГБ избегает открытой зачистки, но оперотряды изучают толпу, выхватывая взглядом главных активистов. Остальные спокойно ждут.

Ритуал известен заранее: ровно в шесть вечера толпа должна молча снять шапки в память о политзаключенных. Но в этот раз тишину нарушает жена опального генерала Григоренко, чтобы сказать несколько слов о тех, кто сидит в тюрьме, и никто из чекистов не решается ее оборвать. Лишь когда она замолкает, над площадью раздается привычное: «Товарищи, прошу снять головные уборы».

Высокий сутуловатый человек в очках и пальто, про которого кто-то шепчет «Тот самый академик», а иностранцы с акцентом — «Sakharov», — послушно снимает шляпу. В этот момент ему в голову прилетает полиэтиленовый пакет с песком и уличной грязью. А потом еще один. И  еще.

Начинается давка. Те, кто настроен серьезно, пробиваются к растерянному Сахарову, он пятится. Намечается драка, и к ней он не готов. На краю площади его сбивают с ног. Грузный оперативник вжимает академика в снег. Очки отлетают. Соратники бросаются на выручку: один из них бьет оперативника ногой, но тут же получает сильный удар по затылку от другого и отключается. Сахарову все-таки удается подняться. Он пробирается к основной группе диссидентов, где его берут в плотное кольцо и уводят к машинам западных репортеров. Он близоруко щурится: очки так и остались лежать на асфальте.

В салоне он отряхивает пальто. Ему протягивают полотенце: «Андрей Дмитриевич, ради бога...»

Он вытирает лицо. Грудь, на которую вешали три Звезды Героя Соцтруда, теперь в грязи. Был неприкасаемым — стал битым. Мог звонить генсекам — теперь его прослушивают, а Брежнев недоуменно бросает: «Троцкизм какой-то».

Годы спустя вдова Сахарова Елена Боннэр скажет:

Этот человек и вправду не похож на уличного активиста. Но, как отмечал его биограф Геннадий Горелик, в Сахарове был заложен внутренний парадокс. Через год после митинга Юрий Андропов подписал приказ о контроле над «наиболее активными экстремистами», имея в виду и его.

За 14 лет до этого, в 1962-м, когда военные решили провести дополнительное испытание термоядерной бомбы, Сахаров умолял Хрущева отменить приказ. Не сумев договориться с властью, Сахаров сник:

К тому моменту суммарная мощность созданных им бомб подбиралась к сотне мегатонн — энергии, достаточной для уничтожения десятков мегаполисов. Сахаров надеялся, что испытание 50-мегатонной «Царь-бомбы» напугает мир и остановит гонку вооружений. Но цепную реакцию, запущенную им самим, было уже не остановить.

Чтобы понять, как физик, веривший, что ядерный паритет спасет мир, оказался в грязи на Пушкинской площади в статусе врага государства, нужно вернуться в начало. В то время, когда физика казалась ему «ослепительным чудом».

«Ослепительное чудо»

Андрей Сахаров родился 21 мая 1921 года. Он рос в семье московской интеллигенции: мать — потомственная дворянка Екатерина Софиано, отец  — преподаватель физики Дмитрий Сахаров. В доме царили уют, согласие и чувство безопасности, несмотря на разруху и на то, что старшее поколение семьи попало в категорию «бывших людей».

Мальчик рос в тепличных условиях, насколько это выражение вообще применимо к реалиям коммуналки. И все же там сохранялся традиционный дух большой семьи, ведь в соседних комнатах жили в основном родственники.

Болезненный, нескладный, умный не по годам — позже он опишет себя так: «Длинный и худой, со сплюснутым затылком». Читать Андрей научился в четыре года, и вскоре его стали занимать совсем не детские вопросы. В воспоминаниях он напишет, что с ранних лет его волновала возможность «свести все разнообразие явлений природы к взаимодействию атомов».

Отец сам занимался с сыном точными науками. Первые эксперименты по книге Дмитрия Сахарова «Опыты с электрической лампочкой» казались Андрею настоящим откровением:

Помимо физики, ценностный фундамент закладывало чтение. В семье любили гуманистов: Короленко с его сочувствием к обездоленным, Горького с «Несвоевременными мыслями» о новой власти. Особое место занимал Пушкин — глубоко личный, живой, антипод бронзового юбилейного классика образца 1937 года. Удивительно, но об этой страстной любви Сахарова к стихам мир узнает лишь после его смерти.

Порог обычной советской школы он переступил только в седьмом классе — до этого родители обучали его дома, стараясь подольше сохранить индивидуальность сына. Адаптация далась нелегко. Сахаров был неконтактным, но учителя дивились его внутренней независимости, а одноклассники прощали ему отстраненность, видя в ней не зазнайство, а природную чудаковатость, тем более что знаниями он делился охотно и без высокомерия.

При этом Сахаров нередко проваливался на школьных математических олимпиадах: терялся в условиях ограниченного времени, пугался длинных вычислений, хотя дома спокойно справлялся с подобными задачами.

В 1938-м семнадцатилетний Андрей блестяще окончил школу. Интересно, что именно в эти довоенные годы он впервые услышал о делении ядра урана — и остался к этому открытию абсолютно равнодушным: «До 1945 года просто забыл, что существует такая проблема».

«Зияющие пробелы»

Безупречный аттестат позволил юноше поступить на физфак МГУ без экзаменов. В мемуарах он самокритично признается, что если бы пришлось сдавать, он, скорее всего, «не прошел бы этого жестокого и часто несправедливого отбора».

Выбор пал на теоретическую физику. Андрей Сахаров погрузился в профильные предметы и дополнительную литературу — времени не оставалось ни на что другое, даже на любимые художественные книги. Но типичным отличником Андрей не был: нестандартность его мышления порой сбивала с толку даже профессоров. Лев Ландау позже скажет о нем:

Знакомство с будущим наставником, выдающимся физиком Игорем Таммом, началось с казуса. На экзамене Тамм поставил Сахарову тройку. Но посреди ночи профессор вдруг проснулся от озарения: студент-то ответил верно, просто вывел формулу своим, новаторским методом. Профессор так разволновался, что не мог заснуть. На следующий день Тамм исправил оценку и обратил на одаренного юношу особое внимание.

Мирная учеба оборвалась на третьем курсе. Во время одной из первых бомбежек Москвы погиб преподаватель Григорий Бавли, которого Сахаров ценил за «пунктуальность и чудаковатость». Летом 1941-го Андрей подал документы в Военно-воздушную академию, но медкомиссия забраковала его по здоровью. От призыва он не уклонялся, принимая происходящее спокойно: «Желания или попыток ловчить у меня никогда не было — ни с армией, ни с чем другим».

На фронт он не попал, университет вскоре эвакуировали в Ашхабад. Из-за войны программу, которую Сахаров считал устаревшей, сильно сократили и переориентировали на прикладные оборонные задачи — подчинили нуждам фронта. В 1942 году Андрей Дмитриевич окончил физический факультет МГУ досрочно.

Позже он так оценивал свою базу: «В моем образовании физика-теоретика остались на всю жизнь зияющие пробелы». Но именно это заставило его интуицию работать на всю катушку. В будущем это поможет Сахарову находить изящные решения там, где пасовали теоретики с академически безупречным образованием.

«Вшивость — обычное явление»

С 1942 по 1945 год Андрей Сахаров пережил, по его собственному определению, «инженерный» период жизни. В сентябре 1942-го его направили на патронный завод в Ульяновск. Поскольку со станками выпускник был «на вы», для главного механика он оказался совершенно бесполезен, и юношу сослали на лесозаготовки.

Там столичный мальчик впервые столкнулся с тяжелой работой и жестокой реальностью. Услышав от лесоруба, потерявшего на фронте сына, критику Сталина — «Если бы он был русский, больше жалел бы народ», — Сахаров испытал шок. Так в его кругу не говорили.

Жил он в общежитии, реалии которого описал без прикрас. «Уборная во дворе, шагах в тридцати от двери; ночью многие не добредают до нее, поэтому около общежития всегда замерзшие лужи мочи. Вшивость — обычное явление», — писал Сахаров в «Воспоминаниях».

Мрачность барачного быта подчеркивали и местные трагедии: однажды на глазах у Сахарова рабочий до беспамятства напился метилового спирта и бился в бреду, пока его не увезла скорая.

Лесоруба из него не вышло — на заготовках Андрей получил травму, от которой загноилась рука, и стал непригодным даже для лесоповала. Вернулся на завод. Выручила хорошая память на школьный курс черчения и поддержка старшего механика — постепенно юноша втянулся в оборонное производство.

За два с половиной года работы он внедрил несколько изобретений, включая важный для армии прибор контроля бронебойных сердечников. По ночам писал научные статьи, в том числе по вопросам гравитации, — не для публикации, а как пробу пера. Позже он назовет этот период самым удивительным в своей жизни.

В Ульяновске Сахаров женился на заводской лаборантке Клавдии Вихиревой, в 1945-м у них родилась дочь Татьяна (всего у них будет трое детей). Как признавался сам ученый, он «часто уходил от трудных и острых вопросов», чувствуя себя психологически бессильным в быту. Нужда, преследовавшая семью в это время, волновала его лишь фоном: даже премию в 3000 рублей за заводское изобретение он вскользь называл небольшой суммой. Он всегда был непрактичным, все его мысли принадлежали физике.

В 1944 году он отправил в столицу письмо Игорю Тамму, приложив к нему несколько своих работ.

При поддержке Тамма ФИАН (Физический институт Академии наук СССР) попытался вытащить талантливого физика с оборонного предприятия в Москву, но если раньше от Сахарова хотели избавиться, то теперь заводское начальство отдавать ценного специалиста наотрез отказалось. Тамму пришлось идти наверх — вопрос решило только вмешательство директора института, академика Сергея Вавилова.

В начале 1945-го Сахаров все-таки поступил в аспирантуру ФИАНа, а Тамм стал его руководителем. Выбранная ими тема диссертации строилась вокруг ядерной физики — той самой, которая как раз в эти месяцы перестала быть чистой наукой.

«Научный интерес и жандармерия»

Наступал период, который Андрей Сахаров позже назовет «героическим». Аспирант зарылся в физику элементарных частиц, с подачи руководителя зачитываясь трудами Вольфганга Паули: «В феврале-апреле 1945 года я, почти не отрываясь, прорабатывал обе книги Паули, и они меняли мой мир».

Но академическая идиллия вскоре была нарушена: в августе 1945-го советские газеты сообщили об атомной бомбардировке Хиросимы. Сахаров вспоминал:

20 августа 1945 года Сталин перевел атомный проект, ядром которого была секретная Лаборатория № 2 Игоря Курчатова, на высший уровень, создав Специальный комитет.

В новой реальности с государством приходилось как-то договариваться. Вариантов было немного. Кто-то выбирал прагматичный путь Абрама Иоффе: «Мы вам — технологии для ВПК, вы нам — ресурсы и влияние». Именно эту школу прошел Курчатов. Умение говорить с властью на ее языке и при этом делать дело здесь ценилось больше всего.

Был и другой вариант — глухая академическая оборона. Леонид Мандельштам и его ученик Игорь Тамм прятались в чистую науку. Да, на партсобраниях их могли размазать за «буржуазный позитивизм», но пока внешне они были лояльны и цитировали «корифея наук» Сталина, их терпели: занимайся своими мюонами, только не высовывайся.

Особняком стоял старец Вернадский с глобальной ответственностью и идеями ноосферы. Бывшему члену партии кадетов, открыто называвшему «Кривдой» газету «Правда», все сходило с рук из-за масштаба его личности. Свои самые крамольные наблюдения Вернадский доверял страницам тайного дневника.

В 1932-м, узнав, что добычу радия передают в руки ГПУ, он назвал это в своем дневнике «удивительным анахронизмом» и противоестественным союзом «научно-практического интереса и жандармерии». Спустя тринадцать лет, когда атомный проект перешел под прямой контроль Берии, это пророчество стало реальностью.

Сахаров тяготел ко второму пути и до 1948 года пытался удержаться в рамках чистой науки, тем более что ФИАН жил по заветам недавно скончавшегося Леонида Мандельштама, который обогатил квантовую механику своими открытиями, но при этом сам настрадался от упертых «материалистов».

Сахаров на идеологические споры смотрел с недоумением: «Что такое материализм в точных науках, я вообще не понимаю. Есть наука — и все».

В 1947-м он защитил кандидатскую «Теория ядерных переходов типа 0 → 0».

Курчатовская Лаборатория № 2 регулярно присылала запросы на перевод молодого физика к себе, а Тамм отбивался, пытаясь удержать ученика в чистой науке.

Но отсидеться в институтских лабораториях не вышло. Летом 1948-го правительство обязало группу Тамма подключиться к разработке термоядерного оружия.

В холодной войне он не желал советским городам судьбы Хиросимы. «Я не был солдатом в той войне — но чувствовал себя солдатом этой», — писал он позже. Он верил, что только ядерный паритет удержит мир от новой катастрофы.

«Лизать зад Зельдовича»

Атомная бомба была готова, теперь требовалась водородная. Курировал проект Берия. Одну из встреч с ним Сахаров вспоминал с содроганием:

ФИАН, включая Сахарова, изначально был скорее на подхвате — определял все Яков Зельдович. Коллега Сахарова Семен Беленький мрачно шутил: «Наша задача — лизать зад Зельдовича».

Смириться с этим отчасти помог воландовский квартирный вопрос. Тем, кто в проекте, давали жилье. Для Сахарова, семья которого с маленькими детьми (в 1949-м родилась дочь Любовь) скиталась по съемным углам да гостиницам, своя комната стала предложением, от которого было невозможно отказаться.

«Наша комната имела площадь всего 14 квадратных метров, обеденного стола у нас не было (некуда было поставить), мы обедали на табуретках или на подоконнике. (...) И никакой ванной, конечно (...) Мы были безмерно счастливы», — вспоминал Сахаров.

Однако на вторых ролях молодой ученый пробыл недолго — как и в своей тесной комнатке. Расчеты Зельдовича, работавшего по изначальной схеме «Труба» (она же «классический супер»), зашли в тупик: бомба выходила громоздкой, а сроки поджимали. И тут сработала сахаровская интуиция: он предложил принципиально иную концепцию термоядерного заряда, знаменитую «Слойку».

Суть была изящной: окружить атомный заряд-запал чередующимися слоями дейтерия и урана-238. При слиянии ядер дейтерия рождались сверхбыстрые нейтроны, они запускали деление урана, и эта цепная реакция во сто крат умножала мощность взрыва.

Примечательно, что в США «слоеным» зарядом еще раньше занимался Эдвард Теллер (в проекте «Будильник»), но американцы тогда не дали этой идее хода. Советские физики пришли к «Слойке» совершенно независимо, а американцы недооценивали темпы советского термоядерного проекта и почивали на лаврах. В Москве же опасались, что США вовсю делают термоядерную бомбу, и решили поднажать.

О ноу-хау Сахарова доложили наверх. Курчатов изучил расчеты, оценил элегантность решения, и молодой ученый быстро выбился в лидеры команды. В 1950-м по секретному постановлению группа Тамма покинула Москву. Их поместили за колючую проволоку закрытого Объекта в Арзамас-16, по соседству с зэками. Андрей Сахаров получил отдельный коттедж; переехав в марте, к октябрю он перевез туда жену с детьми.

12 августа 1953-го на Семипалатинском полигоне успешно взорвали РДС-6с — первую советскую водородную бомбу.

Награды посыпались щедро. Сахарову было всего 32, но он перепрыгнул обязательную ступень члена-корреспондента, став одним из самых молодых академиков АН СССР. Правда, за этим взлетом стоял не только научный гений, но и расчет государства.

Как позже отмечал Виталий Гинзбург (чей вклад в проект тоже был огромен), на фоне набиравшего обороты государственного антисемитизма властям нужен был талантливый «русский гений масштаба Ломоносова», — ведь среди ведущих теоретиков преобладали евреи.

Сахарову вся эта ситуация казалась дикой: более опытного Зельдовича званием академика тогда обнесли. Да и школа давала о себе знать: Тамм антисемитизма на дух не переносил и за одно только словечко «жид» навеки вычеркивал человека из числа интеллигентов.

«От техники он переходит к политике»

После успеха «Слойки» Сахаров с командой перешел к разработке «Третьей идеи» — принципа радиационной имплозии.

Результатом стала РДС-37 — первая советская двухступенчатая термоядерная бомба (предыдущую РДС-6с скептики по ту сторону океана называли неполноценной). На испытаниях 1955 года она показала колоссальную мощность в 1,6 мегатонны. Ее козырем была компактность: в отличие от первой американской термоядерной установки Ivy Mike размером с трехэтажный дом, эту бомбу можно было сбрасывать с самолета.

СССР получил временное преимущество, но гонка вооружений все ускорялась. Американцы быстро перешли от криогенных гигантов к твердотельному литиевому топливу и испытали свои компактные заряды. Аппетиты властей по обе стороны железного занавеса росли, началась «битва мегатонн».

Для Сахарова это было время внешнего триумфа. Новый статус, достаток, задачи под стать таланту. Рядом — интеллектуальные друзья и любящая жена. Он стал одним из главных фигур с советском атомном проекте. Но именно тогда в нем начался внутренний надлом.

Серия атмосферных испытаний обнажила перед Сахаровым обратную сторону его работы. Становилось ясно, что в аулах, далеких от эпицентра, слепли, калечились и гибли люди. С неба тысячами замертво падали птицы, на обожженных подопытных собак и кроликов было жутко смотреть даже на секретной кинохронике. И это была лишь видимая часть последствий.

В 1958-м, пообщавшись с генетиками, Сахаров подготовил расчеты о последствиях радиоактивных выпадений, где языком математики доказал: каждый мегатонный взрыв закладывает невидимую смерть на многие поколения вперед.

Привилегии больше не имели смысла. Позже он резюмирует:

К 1961 году на Объекте подготовили «Царь-бомбу» (АН602). Изначально планировался заряд в 100 мегатонн, но Сахаров располовинил мощность, чтобы купировать радиоактивные осадки. По расчетам физиков, взрыв должен был составить 51,5 мегатонны, однако реальная его сила достигла 58,6 мегатонны.

Тогда же он впервые схлестнулся с властью. Летом 1961-го, узнав, что Москва готовится нарушить мораторий на ядерные испытания, Сахаров написал Хрущеву записку с протестом. Генсек ответил резко: ученый «лезет не в свое дело», политику будет определять партия.

В 1962 году внутреннее напряжение переросло в действия — сначала бесплодные. Сахаров пытался остановить бессмысленное с военной точки зрения испытание-дубль, несшее планете один лишь вред. Столкнувшись с глухотой властей, он разрыдался.

Тогда Сахаров начал активно продвигать идею запрета испытаний в трех средах. В 1963-м Великобритания, СССР и США подписали Московский договор, запретивший ядерные взрывы в атмосфере, в космосе и под водой. Сахаров считал это одной из главных побед в своей жизни. И хотя Франция, которой не было в договоре, в том же году провела свое ядерное испытание, это была уже другая история.

Вскоре для Сахарова наступила эпоха личных потерь: в 1960-м скончался Курчатов, в 1961-м ушел из жизни отец, в 1963 году не стало матери. Сахарова ранила не только горечь утрат, но и последний разговор с отцом. В больнице, перед уходом, Дмитрий Иванович напомнил сыну, что когда-то его главной радостью было раскрывать тайны природы, и добавил:

Андрей Сахаров оставался в секретном проекте вплоть до 1968 года — в общей сложности двадцать лет. Что удерживало его за колючей проволокой Арзамаса-16, когда неприятие этой работы росло в нем день ото дня? В первую очередь — убеждение, что только ядерный паритет удержит мир от войны, хотя бы до поры до времени.

Однако к концу 1960-х это обоснование морально устарело. Сахаров понял, что военный комплекс работает по инерции, жертвуя экологией и здравым смыслом ради амбиций политиков, у которых нет даже внятного сценария будущего. Сам он к тому времени мыслил уже не категориями биполярного мира, а глобально: «Планета у нас у всех одна».

«Она почти всю жизнь имеет дело с зэками»

Конец 1960-х — точка невозврата. Советские танки вошли в Прагу в 1968 году и убили надежду на «социализм с человеческим лицом». «Пражскую весну» похоронили под музыку советских военных оркестров.

В том же году, после публикации на Западе и в самиздате эссе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», Сахарова отстранили от секретной работы. Вырвавшись за пределы колючей проволоки Арзамаса-16, он вернулся в родной ФИАН и наконец-то занялся чистой наукой, с головой уйдя в космологию.

В 1969-м случилась трагедия — умерла его жена Клавдия, с которой они прожили душа в душу 26 лет. Сахаров надолго впал в ступор, потеряв интерес вообще ко всему, и больше никогда не садился за шахматную доску, за которой они прежде коротали вечера. Свою работу «Многолистная модель Вселенной» он посвятил памяти жены.

Без матери остались и трое их детей: 23-летняя Татьяна, у которой уже была своя семья, 19-летняя Любовь и 11-летний Дмитрий, очень похожий на отца.

И все-таки как-то надо было жить дальше. Академик все глубже погружался в правозащитную среду. В октябре 1970-го на политическом процессе в Калуге он познакомился с Еленой Боннэр, дочерью репрессированных советских коммунистов. Познакомивший их адвокат Валерий Чалидзе отрекомендовал ее так: «Она почти всю жизнь имеет дело с зэками, помогает многим».

В 1972-м они поженились. Сахаров переехал к жене в двухкомнатную квартиру ее матери, оставив свою большую квартиру подросшим детям — Любе и Диме. Новая семья заполнила пустоту, образовавшуюся от тяжких потерь — годом ранее, в 1971-м, ушел из жизни еще и его главный наставник Игорь Тамм.

В книге Геннадия Горелика «Андрей Сахаров: Наука и свобода» особо подчеркивается, что Боннэр стала драйвером его политической активности. Она перепахала его гражданское самосознание так же, как когда-то труды физика Паули — научное мировоззрение.

«Судьба моя оказалась крупнее, чем моя личность»

Сахаров признавался: «Физиком меня сделал папа, а то бог знает куда бы меня занесло». И все-таки его занесло в самую гущу событий.

В 1970-е концепция мирного сосуществования и права человека слились для него воедино. Родился новый Сахаров, автор идеи конвергенции — сближения и слияния социалистической и капиталистической систем с заимствованием из обеих лучшего.

Путь Сахарова не уникален. В СССР от успешной науки к правозащите перешли видные ученые Орлов, Шафаревич и Турчин. Архетип «прозревшего демиурга» сработал глобально: от «китайского Сахарова» Фан Личжи и израильского разоблачителя Мордехая Вануну до бунта «Геттингенских восемнадцати» в ФРГ.

Регулярно появлявшийся на митингах на Пушкинской площади, он лишь после жесткого разгона 1976-го охладел к уличным акциям. При этом Сахаров продолжал писать статьи и обращения к властям. Любому другому за такие дела светили бы тюремные сроки или бессрочная психушка, но Сахарова до поры до времени защищал статус создателя водородной бомбы.

Его позиция раздражала власть и вызывала вопросы у инакомыслящих. Солженицын критиковал Сахарова за западничество, противопоставляя конвергенции «духовные основы России». Философ Александр Зиновьев язвительно замечал, что академик не понимает устройства советского общества. Обывателей же искренне возмущал бунт ученого, обласканного властью.

Пик мирового признания пришелся на 1975 год: Сахаров стал первым советским лауреатом Нобелевской премии мира. За премией академика не выпустили, награду получала жена.

Но терпение властей все-таки лопнуло, когда он раскритиковал введение советских войск в Афганистан. В начале 1980-го академика лишили всех наград и выслали в закрытый город Горький. За этим последовало почти семь лет изоляции под надзором КГБ, три голодовки и принудительное кормление.

Ссылка закончилась, когда в декабре 1986 года в горьковской квартире Сахарова зазвонил телефон, и Михаил Горбачев на другом конце провода молвил:

Вернувшись, Сахаров с головой нырнул в перестройку. Он объездил ряд стран с визитами, а в 1989-м был избран народным депутатом СССР. С трибуны съезда, сквозь крики так называемого «агрессивно-послушного большинства», он требовал отмены 6-й статьи Конституции о руководящей роли КПСС и осуждал войну в Афганистане. Его выступления были резкими, эмоциональными и нередко вызывали споры даже среди союзников.

Он работал до последнего дня, составляя свой проект новой Конституции СССР. 14 декабря 1989 года, вернувшись домой после заседания Межрегиональной депутатской группы, Андрей Сахаров скоропостижно умер от сердечного приступа. Ему было 68 лет.

Кто-то называет его предателем, кто-то — наивным идеалистом, а кто-то и вовсе агентом Запада. Но оставим в стороне ярлыки. Сахаров очень точно написал в своих мемуарах: «Судьба моя оказалась крупнее, чем моя личность. Я лишь старался быть на уровне собственной судьбы».

Для большинства он так и остался неразгаданным парадоксом. Мы начинали рассказ о нем словами Боннэр, что он никогда не был диссидентом. Многих это удивит, но Сахаров и, правда, скорее был человеком, который не умеет кривить душой — ни в науке, ни в частной жизни.